Сказки для умных детей и впавших в детство взрослы

ПЛЕШИВЫЙ ФОМУШКА, КУПЦЫ И БУКА-МЯУКА

В одну тысяча... не помню каком, году, на одном заброшенном островУ, что без имени, без прозвания, в счастье, а мож в наказание, жил да был плюгавый му-жичёк-невеличок, сухонький, одна кожа да кости, рыжая бородёнка, а на затылке три волосёнка, да и те, непослушные, торчат в разны стороны,  как ветки обглода-ны.
Вот... Сидел он сиднем, навроде Муромца Ильи, ажна тридцать лет и три го-да, сидел да всё енти волосёшки причесать пытался. Чесал, чесал, пока последние и не спокинули его скудоумную головёнку.
Затужил тогда-ть Фомушка, а в аккурат так и кликали энтого чудилу плюга-вого, да спорешил тута жа всю миру исходить, дабы раздобыть средство, како ни есть, кое могло бы евоные волосёшки бестолковые обрат на умную, значица, голо-ву возвернуть, дабы навсегда отбить у них охоту к подобным выкрутасам-кульбитам.
Но вот кака беда-бедёшенька: у мужичка-сморчка извилин в мозгу не боле, чем волос на темечке; совсем запамятовал горемычный, что живёт на островУ, а след — ему пути нет, окромя как вокруг да около.
Цельный год, почитай, Фомушка по кругу хаживал, пять пар кирзовых сапог истаскал, покуда не дошло до бесталанного, что плутает он по одному и тому же местечку, и ещё боле тоскливо ему тут-то и стало-ти.
 Сполз тогда Фомушка на берег моря-окияна, уселся да угорюнился; а слёзоньки горючие так из глаз и каплют, так и хлобыщут, ровно как из фонтанария какового. Да и как ему глупому, в смысле Фоме, не горевать, слёз горьких не лить — ведь, даже, ежели и возжелал бы оный помыслить, пораскинуть умишком — не смог бы. Волос-то на затылке нету-ти, а след и чесать нечего. Но, а без почёсыва-ния, будто без приманки зверь какой диковинный, мысль в головёнку за просто так впихиваться не жалат.

«Бедный, я пребедный, — мозгует мужичок, — мало, что волосёшки мене спокинули, да тут ещё и мысли в голову никак нейдут. Как же это я разом недоку-мекал, что на острову живу и, коль даже и оченно восхочу поднебесную вокруг обойтить — так ведь и не смогу-ть, поскольку не волён я, как Бог Всемогущий, по воде яко посуху хаживать. А на то, дабы каку судну али корабль смастрячить — у меня ума-разума не хватат...»
Так бы-ть Фомушка ещё верно лет тридцать без проку просидел, бананы с ананасами трескал бы, да тучки-облака пересчитывал, ежели бы как-то раз не при-стала к евоному острову посудина с заморскими купцами-торгашами.
Ну, а купцы — прожжённые были молодцы, чисто стрелянные воробьи, сра-зу смекнули, что им облапошить Фомушку, енто как два пальца... об асфальт. То-лечко вот незадача-то, что с Фомы взять окромя анализов, гол как сокол и наг как бутуз, что из мамкиного чрева на свет божий выкарабкался. Глядят купцы, а на фомушкином острову, ни те нефти, ни те злату-серебра, и вобче никаких других полезных-бесполезных скапаемых. Покумекали купцы, посовещались промеж со-бой и молвят оне дураку слова хитромудрые:
— Вот чта, Фомушка, недели эдак через три будем мы с Индьи вертаться, так что подвезём тебе, всяческой хны-ханы басурманской, дабы твои волосёшки густо разрослись, но за енто тебе надобно-ть сыскать каку ни весть диковинку, ин не об-ретёшь никакой ханы-басмы, и до скончания века сваво будешь плешь свою вето-шью протирать.
Молвили так, да и укатили в Индью, а мож и куда подалее, то никому неве-домо, да и за ненадобностью нам это всё знать, стариться не хотца раньше времени.
Сел тогда-ть Фомушка на крутом бережочке, сидит, репу свою почёсыват, всё пытается мыслю за хвост споймать; да как споймаешь, если евоных ни единой нету-ти. Сидел сиднем, час проходит, другой довершается, уже и полдень близит-ся, но ничего-то измыслить не могёт, посему спорешил он пройтись, в уповании, что можа где и натолкнётся на каку диковинную зверюгу...
То, что растений чудных он сыскать не мог, в этом Фомушка был убеждён на все сто, поскольку подножным кормом токмо и питался, потому как никаких та-лантов в скотоводстве, охотничестве и земледелии не имел; и ел токмо то, что мог стянуть с дерева. Так что местную флору Фома знал, стал-быть, на зубок.
Вооружился Фомушка трехтомником Брёма да ещё книгу какого-то то ли Даррелла, то ли Варрелла захватил. Идёт по острову, по сторонам глазеет. А уж ежели натолкнётся на каку живу тварь, дак сразу усаживается и айда выискивать, есть ли в книгах что-либо про евоную. Вобчем, пока таращит глаза, скотина уже и убёгнет.
Так дней двадцать проплутал по острову, и всё без толку, доколе не повстре-чал какую-то чудищу, по прозванию: Бука Мяука Р-ррр-Ням-Ням. Покуда, значит-ца, Фомушка Брёма перелистывал, она (чудища-то) его бедного и заглотнула, по-чти что не жуя.
Когда же заморские купцы из дальних странствий возвернулись, токмо фо-мушкины косточки солнцем выбеленные под кустом и обнаружили. А тута ещё ен-та Бука-Мяука, коя вкус человечины спознала, наскочила на их, стремясь пожрать, поскольку уже изрядно в те поры оголодала.
Купцы насилу ноги от неё унесли, а, спасясь, зарок себе дали, что боле на ту острову ни ногой; да и другим путь туда заказали...
Хотя, некоторые фомы неверующие говорят, что вся ента стория с плюгавым Фомой малость по-иному увенчалась. Дескать, Чудища ента, хоть и безобразная, но доброй души животиной была. Подобравшись на безопасную дистанцию, Фо-мушка ей ласково так и лепечет:
— Оченно мне надо тебя Бука-Мяука купцам продемонистрировать. Ты, слу-чаем, не хотишь заморские страны поглядеть?
— Хощу! — отзывается чудища. — Но тебе енто зачем? Чего ради, ты мой круиз сорганизовываешь, кака-така корысть у тебя?
И отвечает ей Фомушка:
— Плюгавый я, вишь, какой, а заморские купцы обещали мне снадобье для оволосенья привезть в обмен на каку-нибудь диковинку, вот я им тебя бы и реали-зовал...
— А у мене ты осведомился? Хощу ли я тебя оставлять? Я, может, давно к тебе приглядываюсь, может я хощу с тобой дружбу завесть, у мене, может быть, к тебе любовь неразделённая... Ты чего вознамерился? Я же все-таки девушка, хотя и чудища... А хошь я тебя, Фомушка, волосатым содею, у меня, балакают, слюна ле-чебна, ну-кась, я твою плешь языком облобызаю...
Изрекла и сработала. А потом, как и след, ночь водворилась; легли они под кусточком почивать в обнимочку, ровно полюбовники каки; а утречком, глядь-поглядь, а наш Фомушка обернулся в такую же чудищу, токмо мужеского полу.
С той поры и зажили они дружной семьёй — Бука Р-ррр-Мяука и Бяка Р-ррр-Фомушка, навроде как даже и Р-ррр-Детки у них пошли, чуть ли не по два кажный год.
А Купцы со своей ханой-басурмой и не приехали вовсе, то ли не возымели охоту, толи шторму спужались; в те поры действительно шторм не шуточный взбушевался. Должно статься, поворотили они обрат, от греха подале, а боле в Индью мимо того острову, стал-быть не ходили, это ж лишний круг, да и кому это, по большому счету, надо-ть...
Хотя, может и не было никакого острову, а тем паче Фомушки с его Букою, но вот лысина имеется в наличии, голову даю на отсечение. Боле того, оная мер-зость ни у одного Фомушки на голове произрастает, жалко токмо, что нет боле в природе такенных чудищ со слюной своей волосопроростающей, подлинно, дав-ненько все повымерли, ведь не кажный лысый, ради токмо оволосения, чудищей стать дерзнёт...



ГЛУПЫЙ ЗАЯЦ И ЕГО ПОКЛАДИСТАЯ ЖЕНА

Рос на обочине лесной дорожки развесистый лопух, а характер у него был весьма и весьма дерьмовый; никто мимо него запросто так пройти не мог, за всех сей лопух цеплялся, всем колкости выговаривал.
Шёл как-то мимо Заяц, под ноги не глядя, да ни о чем особливо не задумы-ваясь: и не только потому, что науке мыслить обучен не был, а скорее потому как мозгов, отродясь, не имел. Вот и влез в лопух по самые уши, а когда вылез обратно да на себя подивился — ужаснулся.
Уж больно затрапезный у него вид стал. Весь в репьях да ветках сухих. По-пробовал Косой было очистить шкурку; да не тут-то было, крепко репьи в шерсти позапутались.
Залился слезами Зайка да поплёлся, понурив голову, к своей Зайчихе. А та, едва его заприметила, сразу же сменила милость на гнев да за скалку ухватилась.
— Проваливай откель притопал, — заявляет, — а не то зашибу. И, покуда совсем не очистишься — домой не показывайся.
Идёт Косой, еле ноги волочит, а тут из-за кустов прыг-скок дряхлая Лиса-плутовка, вышагивает, улыбается да облизывается в предвкушении сладкого обеда. Увидел её горемычный, скрутился клубком, с белым светом прощается.
Подскочила Патрикевна, попыталась куснуть его; да не тут-то было, репьи подобно как ежовые колючки в разны стороны торчат, никак нельзя кусить не уко-ловшись.
Повертелась хищница окрест Зайца да так и недоудовлетворённая поковыля-ла восвояси.
— Футы-нуты, лапти гнуты, — перевёл дух Заяц, — кажись, пронесло, а всё баба моя неразумная, а мож и шибко разумная, ежли бы я без репьёв был — Ли-сонька мною точно б закусила; одна беда, домой нет пути, куда ж мне бедному пойти, кроме как хищникам в пасть.
Шёл Зайка, шёл да в село-деревню забрёл, глядит: а там Мужичок с баранов да овец шерсть стрижёт, токмо рёв стоит, да шерсть во все стороны летит. Прибли-зился к нему Зайчишка да лепечет:
 — Мужик, а Мужик, пострежи меня, срежь с меня енти колючки-репьи, со-всем мне глупому жизени нет, да и жёнка из дому выставила.
 — А как, ежели я тебя съем, с картошкой зайчатина оченно смачна? — под-трунивает Мужичок.
 — Делай, что хошь, Мужик, всё равно мне никакой счастии в этом жизне нету-тя.
 — Ты что иностранец что ль? — вопрошат стригун, — почто язык наш ко-веркаешь.
 — Да все мы в ентой  жизени: кто иностранец, иносранец...
 — Мудёр!  — ухмыльнулся Мужик, — ладно-ть, давай пострижу тебя. Тебе как: всего остричь али под полубокс?
 — Не пойму, чегой ты там хохмишь, чегой такой развесёлый, али лишка тяпнул, али жена с утра доступ к телу обеспечила? Но да ладно, ты, это, мене всё не состригай, токма репьи выстриги и баста. Ночи ещё холодные; сам-то, вона, шу-бейку свою не снимашь...
 Остриг Мужик Зайку, страсть кака вышла, обозришь евоного: и не заяц буд-то бы, а самая, что ни на есть, подбитая молью, заячья шапка опосля тридцати год-ков носки.
 Совсем приуныл Зайка, плетётся, сопли на кулак наматывает, ничего окрест себя не замечат. А тут на его беду, из кустов Серый Волк прыг-скок; вышагивает - облизывается, предвкушая сытный ужин. Заприметил его Заяц, побелел будто к зиме, трясётся-дрожит, с ентим светом прощается.
 — Ну что ты, Зайка моя, пригорюнился? Я тебя быстро съем, раз и ты в же-лудке... Так есть хотца, что на жевание время расходовать жалко.
 — Не ешь меня, серый, я — маленький и больной зайка, мной и не насы-тишься, и заразу подцепишь — не ровён час. Вишь, как я пооблез и опаршивел. Дохтур и тот калякает: «Не греться тебе боле, Косой, под тёплым июньским сол-нышком; через недельку-другу копыта откинешь...»
 Поглядел на облезлого зайца Волк, за ухом почесал да про себя думает: «А ведь похоже правду бает ента облезлая рукавица. Лучше не буду рисковать, всё равно шампанское пить не люблю».
 — А-аа... Помирай без меня, но на глаза не показывайся, разорву и растопчу, — сплюнул Волк, грязно ругнулся да поплёлся восвояси.
 Ни жив, ни мёртв воротился рано поседевший, облезлый Заяц домой. Зави-дела его Зайчиха, ажна в левом боке закололо,  но сердитой маски не сняла, да ещё и прикрикнула:
 — Шлясся, бог весть где, давно пора детей купать да в постелю укладывать, а ты...

 На этом и закончилась ента сказка; шерсть у Зайки к середине лета новая от-росла, густая да длинная. Токмо как-то однажды по осени... заяц сильно пожалел о том, что не в репьях, да поздно было – от судьбы не ускачешь, даже если ты пры-гучий как Косой.
 Впрочем, эта безрадостная история — сюжет для прочей сказки, бесспорнее даже не сказки, а суровой действительности.


КРУГ

Того уже никто и не помнит, но на нашей Земле был когда-то город Много-угольников. Неплохой, в общем-то, городишко — всё в нём было в достатке, всего вдоволь...
Издавна жители этого города слыли работящими, покладистыми и законопо-слушными гражданами, но, с некоторых пор, они перестали быть таковыми — стряслась беда: в светлом городе Многоугольников наступила Вечная Ночь.
Ночь! Солнце уже боле никогда не заглядывало сюда, так как боялось оцара-пать свои золотые бока об острые углы проржавевших городских крыш.
Только жители города нисколько не жалели об этом, хотя... так ли это было на самом деле? — никто того не ведал, потому как стали горожане замкнутыми, скрытными и совсем неразговорчивыми. Сутки напролёт они, ежели только слу-чайно не были заняты на службе: либо слонялись по тёмным улочкам города с угрюмыми физиономиями; либо сидели дома у экранов черно-бело-красных теле-визоров и смотрели кровавые, леденящие душу и выветривающие мозги, фильмы ужасов, многочисленные политические ток-шоу или тупые, бесконечные сериалы.

«Можно прожить без солнца» — было написано на пятиугольном гербе, ви-севшем над входом в городскую ратушу.
 Как-то... (ни то ночью, ни то днём — в точности того никто не помнил, по-скольку было тёмно, а тёмно в городе всегда: и днём; и ночью) ...в городе объявил-ся Полукруг. Откуда он пришёл никто не ведал и не стремился проведать. У всех были свои тёмные дела, да и на душе у жителей города Вечной Тьмы было тем-ным-темно, как и на улицах — какое им, там, дело до какого-то Полукруга, попы-тавшегося нарушить их размеренную, не особенно и отягощенную заботами, обы-денную жизнь...
 Это был обыкновенный полукруг, обыкновенной полукруглой формы: с од-ной стороны, ровной, а с другой округлой. Но благодаря именно этой, на первый взгляд, обыкновенной фОрмовой формальности, Полукруг разительно отличался от остальных угловатых граждан вольного города. Его внешняя, и, как позже вы-яснилось, не только внешняя непохожесть, вызывала у многих явное недовольство, граничащее порой с презрением и ненавистью.
 Скитаясь по тёмным, ровным и узким улочкам города, Полукруг, то и дело, натыкался на острые углы и выслушивал отборную прямолинейную брань.
 «Сходил бы ты, дурачина, к хирургу, пусть он обкорнает твою неказистую фигуру — станешь, пусть неправильным, но многоугольником, а значит таким же, как и все мы...»
 Но Полукруг не желал становиться таким же, как все, и поэтому, молча вы-слушав оскорбления, понуро брёл дальше. Он мечтал найти какую-нибудь геомет-рическую фигуру, которая, хоть чем-то, была похожа на него.
 И вот однажды, забредя в какой-то мрачный тупичок, Полукруг обнаружил там маленькую Половинку Круга, которая сидела на мостовой и горько плакала. Он придвинулся поближе и спросил Половинку:
 — Милая Половинка, почему вы так плачете? Кто вас обидел?
 — Никто... — ответила малышка, утирая слёзы. — Никто не понимает меня, никому я не нужна, все просто издеваются надо мной. Никому не придёт в голову утешить меня и защитить... Вот и вы интересуетесь, чтобы потом вдоволь насме-яться надо мной...
 — Ну что вы? У меня и в мыслях не было вас обижать, посмотрите на меня, я такая же, как и вы, нестандартная фигура, и мне достается не меньше вашего...
 — Правда? — радостно воскликнула Половинка, и её миленькое личико озарила солнечная улыбка.
 «Это та фигура, которую я долго искал...» — подумал Полукруг.
 «Он и правда очень похож на меня, может нам вдвоём будет легче перено-сить тяготы нашей безрадостной жизни?» — подумала малышка.
 — Давай жить вместе, — предложил Полукруг.
 — Давай... — с надеждой глядя на юношу, вздохнула Половинка.
 Они попытались соединиться, но Половинка была очень маленькая, а Полу-круг очень большой, и поэтому получилась какая-то уродливая фигура.
 «Нет, — разочаровано подумал Полукруг, — мы не подходим друг другу».
 «Ой, — испугалась Половинка, — он такой большой, и я боюсь, что он бро-сит меня...»
 — Извини, — сказал Полукруг, — но нам лучше расстаться. Я никогда не смогу стать меньше, а ты никогда не станешь больше. А вместе мы выглядим слишком комично.
 — Что же... — разочаровано вымолвила Половинка и снова заплакала.
 Полукруг повернулся и молча удалился в темноту, ему уже было не до ма-ленькой Половинки, он торопился найти равную себе фигуру.

 Прошло достаточно много времени… Основательно долго проплутав по го-роду, Полукруг наткнулся на острый угол, какой-то розовощёкой Трапеции и предложил ей руку и сердце.
 Сколько дней, лет минуло с тех пор не ведаю, только не сложилось у Полу-круга счастливой жизни с Трапецией. Хотя она и была равна ему по площади, По-лукруг всю душу исколол об её угловатый, неуступчивый характер. А все вокруг насмешничали:
 — Вот пара — то ли пузатая Трапеция, то ли угловатый Круг. Цирк да и только...
 Надоело Полукругу выслушивать разного рода колкости да насмешки, надо-ело мучиться с нелюбящей и нелюбимой равновеликой Трапецией, плюнул да по-рвал с ней всякие сношения.

 Шли часы, месяцы, годы... Едва продрав глаза, Полукруг отправлялся на поиски тупичка, где он повстречался с маленькой Половинкой Круга. За время по-исков бедняга сильно исхудал, осунулся — одни глаза и остались, да и те жалост-ные, бесцветные...
 С тех пор, как Полукруг бросил Половинку, та перестала плакать и стала стремиться подрасти, чего она только не предпринимала... И фитнесс и диеты, даже хотела на вытяжку в клинику ортопедическую лечь, благо денег на эту авантюру ей не хватило…
Однако, всё это время, пока Половинка что-то предпринимала, она боялась: боялась, что у неё ничего не получиться; боялась, что получиться, да не то; а если и получится, то боялась, что никогда уже не встретит милого Полукруга.
 И всё же, как во всех сказках, случилось чудо. И в нашей беспросветной жизни есть место праздникам. Иногда счастье заглядывает и в самые заброшенные тупички. Однажды, Половинка всё-таки повстречала своего друга, усталого и озлобленного.
 Увидев девушку, Полукруг воспрянул духом, попросил прощения и пред-ложил больше никогда не расставаться, а жительствовать вместе до окончания дней своих.
 — Да, но мы не подходим друг другу, у нас разные площади, — попыталась возразить, скрывая дрожь в голосе, обрадованная Половинка.
 — Ерунда, — возразил не менее счастливый Полукруг. — Самое главное, что мы нуждаемся в друг друге...
 И они соединились. Свершилось ещё одно чудо, они оказались одинаковы-ми, и получился идеальный КРУГ.
 Все многоугольники, увидев это, тотчас раскрыли от удивления треугольные рты. Во все многогранные глаза они смотрели только на них — кто с восхищением, кто с завистью — и молчали.
 Круг воспарил над городом и вспыхнул ослепительным солнцем. В город Вечной Тьмы пришел Вечный День. И только в этот момент жители осознали, что можно обходиться некоторое время без еды, без воды, без сна, но без солнца нель-зя прожить ни дня.
 Все горожане радостно и широко раскрыли полу-ослепшие глаза, жадно впитывая тёплый, насыщенный любовью и нежностью Круга и Половинки, яркий свет.
И только некоторые из них, убоявшись нового и неизведанного, поспешили спрятаться за тяжелыми, дубовыми ставнями и плотными светонепроницаемыми портьерами...


Маленькая Волна

Лёгкое дыхание Вселенной коснулось поверхности Великого океана и десят-ки разнообразных, солёных ветров полетели, неся людям: кому радость и долго-жданную прохладу с дождём; кому беду, в виде урагана и проливного ливня с гра-дом; а кому ничего кроме унылого завывания в печной трубе.
В самом центре Великого Океана зародилась Маленькая Волна. Настолько маленькая и неприметная, что волны, кои вы создаете, помешивая ложечкой утренний кофий в фарфоровой чашечке, намного больше и приметнее только что народившейся Малышки.
Маленькая Волна, как и её сёстры, едва родившись, сразу же устремилась к далёкому, неведомому берегу. И по мере того, как она приближалась к желанной цели, становилась больше и больше, будто снежный ком, катящийся с высокой го-ры. Неугомонный ветер прибавлял ей не только вес, но силу и мощь...
Маленький, белый пароходик весело скользил по голубой глади океана. Ни-чего не предвещало беды. Беззаботные пассажиры отдыхали после ужина в своих уютненьких каютах; либо прогуливались по палубе и обменивались новостями и любезностями.  И в это время...
В это время огромная волна, обрушила на хрупкую палубу пароходика чёр-ную, многотонную массу воды. Пароходик ойкнул от свалившейся на его голову неприятности и разломился пополам, будто горбушка хлеба в крепких мужских руках пахаря, собравшегося перекусить.
В мгновение ока все пассажиры оказались под водой. А огромная, злая вол-нища ещё долго танцевала над местом гибели парохода какой-то языческий танец.
Но только Маленькая Волна — хрупкое сердечко этой чёрной громадины, породившее всё это скопление зла и мракобесия, выскользнула из кипящей злобой водной массы и, подхватив единственного, чудом оставшегося в живых, годовало-го малыша, спешно понесла его к спасительному берегу.
Вскоре на их пути оказался живописный остров с высокими гранитными ска-лами и ослепительно белыми песчаными пляжами.
Маленькая Волна аккуратно положила ребенка на тёплый песок и, отхлынув в море, бросилась на каменную грудь ближайшего утеса. Миллионы мельчайших капель водяной пылью вознеслись к небесам, и свет от взошедшего на востоке солнца, преломившись в каплях, нарисовал на водяном облаке многоцветную ра-дугу.
Малыш, приподняв свою маленькую головёнку, увидел ослепительную раду-гу и, протянув к ней свои ручонки, радостно воскликнул:
— Мама, ма-ма...



КЕНАР

Едва успев вылупится из яйца, неоперившийся и несмышленый Кенар попал в неблагополучную семью. Хозяйка, сварливая и ленивая, совсем не думала о сво-ём подопечном. Днями и ночами напролёт сидел наш бедный птенчик в золочённой клетке и скучал.
Но почему-то Кенару нравилась клетка с облупившейся кое-где позолотой, что, несмотря на то, что её иногда забывали запереть — он даже и не помышлял о побеге, а, более того, иногда баловал присутствующих своим ангельским пением.
 И всё-таки, как бы она ни была прекрасна, клетка — всегда клетка. И одна-жды, когда птице всё окончательно осточертело, она покинула свою тюрьму и вы-летела в разбитую форточку.
 На улице стояла поздняя осень, подступающая зима грозила птице гибелью от холода и голода. Но, опьянённое неограниченной свободой, юное и совсем ещё глупое создание резво порхало с ветки на ветку и весело чирикало, как обыкновен-ный городской воробей.
 Однако зима не заставила себя ждать; скоро ударили сильные морозы, и всё вокруг покрылось снегом и инеем. Из последних сил, Кенар кое-как оторвал свои замёрзшие лапки от обледеневшей ветки и, влетев в чью-то открытую форточку, упал без чувств.
 Новая хозяйка оказалась доброй и заботливой женщиной, она ухаживала за птицей, как за собственным ребёнком. Через неделю Кенар уже довольно сносно летал по квартире и даже насвистывал замысловатые трели в честь своей спаси-тельницы.
 Хозяйка не ограничивала свободу передвижения своего питомца, спал он не в клетке, а у изголовья своей милой хозяюшки на душке старенькой железной кро-вати.
 Форточка была открыта в любую, даже в самую ненастную погоду… Моло-дой Кенар, иногда, летал в городской сад подышать свежим воздухом и послушать свежие птичьи новости.
 Всё было бы хорошо, но вскоре обстоятельства сложились не совсем удач-ным образом, и Новая Хозяйка уехала в другой город на несколько недель; взять с собой Кенара она не смогла и поэтому оставила его одного с огромными запасами пищи и неконтролируемой свободой действий.

 «Зачем мне свобода? — думала одинокая, брошенная птица. — Я и так был свободен; и разве может какая-то свобода заменить мне тёплые, заботливые руки Хозяйки».
 Оставив обжитую квартиру, Кенар полетел в другой город, в котором сейчас находилась любимая и любящая Хозяйка. Путь был нелёгким и опасным, но у него была цель, которая удваивала, утраивала его силы. Он летел свободно и легко.
 Я уверен, что однажды утром, проснувшись и открыв глаза, его Хозяйка несказанно обрадуется, обнаружив у изголовья поющую маленькую птичку.
 Дай-то Бог...



ГВОЗДЬ

Только не думайте, что гвозди — это прямолинейные, бесчувственные желе-зяки, неспособные понять и оценить чьи-то высокие чувства, а более того самим испытать наслаждение, испробовав их, то бишь, чувства.
 Итак, жил да был один господин Гвоздь, длинный и тонкий в картонной ко-робке. Вернее, не жил, разве это жизнь, лежал он, себе, да ржавел; никого не знал, ничего не умел. И у этого Гвоздя, как и у других гвоздей, не было ни врагов, ни друзей... 
 Но однажды в коробку проникла натруженная рука плотника и, взяв осто-рожно его под бока, от нечего делать, скуки, так сказать, ради, приставила к тол-стой и глупой Доске.
 Удар молотком... Раз и два-с! И бедный тот Гвоздь в древесине, как будто в трясине, увяз. Но это его нисколько не тронуло и не огорчило, он продолжал мол-чать, пожимая изредка несуществующими плечами:
 — Подумаешь доска... Доска так доска. – те тоска... Какая разница, не му-сорный же ящик и не отхожее место...
 Но его спокойствие быстро закончилось. Доска была очень капризна, свар-лива. Рот её (выпавший при транспортировке сучок) не закрывался ни на минуту.  Она то и дело ворчала, скрипела и костерила Гвоздя.
 А Гвоздь? Независимо и гордо торчал из доски, словно кость из горла. Тор-чал и молчал, ни туда, не сюда...
  Но вскоре, устав от ссор и бесконечных разборок, упреков, обидных наме-ков да пустых разговоров, Гвоздь тело стальное и все остальное из дерева вынул и покинул ненавистную Доску.
  И чем же это всё закончилось? Да в общем-то и ничем. Доска задрожала, бедняжка, вздохнула так тяжко и наземь упала. Вскоре какой-то сторож-старикашка подобрал её и в один из холодных осенних вечеров спалил в печурке, что обогревала его небольшую ветхую сторожку.
  А что стало с Гвоздём? Он упал на дорогу, и так бы там и валялся в пыли да в грязи, пока бы не заржавел и совсем не пропал, рассыпавшись в рыжий порошок. Но валявшегося в грязи гвоздя заприметили вездесущие мальчишки.
 Сначала один из мальчишек обменял найденный Гвоздь на рогатку, следу-ющий поменял его дальше; и в конце концов, последнему из менял Гвоздь не по-нравился, и он вбил его в кирпичную стену.
 С тех самых пор и торчит Гвоздь в этой стене, и ничего доволен своей судь-бой и особенно и не ропщет. Ещё бы! Стена не кричит, не ворчит; единственное, что она умеет делать и весьма успешно — так это молчать.
  Вот так и живут они — молча и мирно. Дни и ночи напролёт молчат. А что такого? Молчание — золото; боле того, многие из мужиков, проходя мимо Гвоздя, торчащего в молчащей стене по-хорошему завидуют ему, потому как молчальни-ца, а не начальница — самая лучшая в мире жена!
А вскорости в городе и вовсе возникла традиция: мужчины, которым надоела сварливая жена; или болтунцы, у коих проблема со стоянием своего «гвоздя», при-ходят к стене и трут… стальной гвоздь.
Ржавый Гвоздь от постоянного воздействия просто воссиял, заблистал как будто смастерён не из низкоуглеродистой стальной проволоки, а из белого золота или даже из платины!

 А вы говорите, что гвоздь бесчувственная, бестолковая и никому ненужная железяка...