Аэропорт второй вариант

И осенью хочется жить
Этой бабочке: пьет торопливо
С хризантемы росу.

Басё

---

Где-то далеко за бетонными стенами глухо взлетел очередной борт. Лёгкая вибрация стен и пола. Или это просто показалось? Ожидание — вещь в себе. Кто-то рвётся всей душой — быстрей бы в небо, кто-то, наоборот, оттягивает до последнего. Тысячи людей каждую минуту отрывают свои тела от земли, чтобы оказаться на высоте нескольких тысяч метров в довольно хлипкой и не такой уж надёжной консервной банке, вверив свою судьбу и саму жизнь сотням вероятностных «если». Все авиапутешественники по своей природе неисправимые фаталисты с генами хронических оптимистов: верят, что обязательно долетят, хотя и периодически в этом сомневаются. Здесь, как в окопах, нет атеистов — все верят обязательствам Высших сил и Аэрофлота доставить тебя до дома в целости и сохранности.

Она сидела со скучающим видом, рассматривая снующие мимо стайки людей с чемоданами, детьми и тележками. Весь этот муравейник вызывал у неё глухое раздражение, сродни неуместной погоде за окном, когда ты вышел, одевшись не по сезону, а тут вдруг дождь или снег, и ты уже ничего с этим поделать не можешь (не себя же, любимого, ругать!) и смиренно принимаешь происходящее как неизбежное, уже случившееся в твоей жизни. На улице лил и лил бесконечный дождь, периодически вваливаясь внутрь вместе с мокрыми пассажирами, разноцветными захлопывающимися зонтами и мокрыми следами на мраморных плитках пола аэропорта.

Настроение, как и погода, было поганым. Приезд заблаговременно — дело, конечно, хорошее, но куковать в ожидании своего рейса тоже весёлым занятием не назовёшь. Она сидела в кафе, за столиком возле окна, положив ногу на ногу. Кофе, на удивление неплохой, сиротливо остывал в белой чашечке по соседству с продрогшим круассаном. Намокший плащ обессиленно свешивался рукавами вниз на стуле рядом, чемодан, с поднятой в приветствии ручкой, дремал тут же, а она сосредоточенно искала непонятно что в своей бордовой дамской сумочке. Может, вчерашний день, а может — уверенность и остатки самообладания.

Он стремительно вошёл в кафе, внеся с собою сырость дождя, ироничную улыбку и перспективу вероятного общения ожидающих чего-то вместе. Снял намокшую фетровую шляпу и элегантно кивнул ей, умудрившись вложить в это движение сразу две вещи — приветствие старого знакомого и разрешение присесть за столик рядом.

Она в ответ снисходительно улыбнулась, слегка пожав плечами, выразив этим, что она совершенно не против, тем более что от неё это никоим образом не зависит.

— Bon app;tit, как говорят французы, когда у них отнимают круассан, — он доброжелательно посмотрел на неё. — Здесь кормят только хорошеньких женщин или мужчин иногда тоже?

— Здесь кормят без половой сегрегации. Были бы деньги и зубы, — делать было нечего, и она приняла эту подачу.

— Вы заставляете меня пожалеть, что отказался в детстве стать дантистом. Впрочем, у меня есть с собой мясорубка и кредитка с большим кэшбэком. Мы даже можем взять ещё по чашке кофе. Без сахара.

— Ладно уж, идите быстрее, а то закроются и останетесь ни с чем, всё самое вкусное без Вас разберут, — она неопределённо махнула в сторону барной стойки.

— Самое вкусное я оставляю здесь, — он скорбно вздохнул, двусмысленно облизнулся и двинулся к бару.

Впрочем, бармен был уже на боевом посту и успокоил его сообщением, что они работают круглосуточно и будут всегда рады как наличным, так и карточкам.

Мужчина углубился в созерцание меню с таким энтузиазмом, словно это был древнейший папирус, который ему выдали через пять лет ожидания и всего на пять минут.

Она незаметно наблюдала за ним. Одна из прелестей затемнённых очков в том, что можно спокойно наблюдать за другими, не привлекая к себе внимания, и никто вас не упрекнёт: «Почему, мол, пялитесь на меня?»

Мужчина был одет в серые джинсы, тёмно-бардовый пуловер с абстрактным рисунком и чёрно-белое кашне на шее в мелкую клетку. На ногах начищенные чёрные остроносые ботинки, ну а длинный серый плащ он повесил на спинку стула. В руке у него была деревянная шишковатая трость, окованная ленточкой металла внизу и по краю рукояти. Трость была явно старая и вполне тянула на махровый антиквариат. Впрочем, хромал он неявно, поэтому ходил лишь слегка опираясь на неё. Его чемодан, который он оставил у столика, явно был набит чем-то тяжёлым, так как передвигал он его с некоторым трудом.

«Не иначе кирпичи, — подумала она, усмехнувшись. — На домик в деревне...»

Сделав заказ, мужчина вернулся за свой столик. Она сидела и смотрела в окно. По стеклу гонялись друг за дружкой водные струйки. Дождь всё бубнил за окном одному ему понятную мантру. Его капли преломляли разноцветные огни вывесок за окном, превращая гладь стекла в фантастический калейдоскоп, меняющийся прямо на глазах.

— Вы любите дождь? — полувопросительно-полуутвердительно сказал он. — Наверное, это всё родом из детства, когда сидишь у окна и ждёшь родителей. А он всё идёт и идёт, и ему нет конца. Сначала ты сердишься, а потом привыкаешь, и он становится твоим другом на много-много лет... Странно, но дождь любит одиночество. Я не знаю, как у вас, женщин, но представить двоих мужчин, любующихся дождём, затруднительно. Только один. Или мужчина, или женщина. Возможна и романтичная связка, но здесь они постепенно начинают увлекаться друг другом, забывая про дождь и всё на свете. Впрочем, дождю это совсем не обидно. Он великий сводник, элегантно сокращающий расстояние от протянутой руки до поцелуя.

Он лукаво улыбнулся.

— Простите, Ваше молчание — вежливое согласие или я невольно мешаю Вам думать о чём-то своём?..

Его слова замерли неуверенной, почти по Станиславскому, паузой.

— Конечно же нет... Я тоже люблю, — она подвинула чашечку кофе к себе, — дождь. В этом я тоже, как и Вы, на светлой стороне добра. Человеку иногда надо погрустить. Грусть — чистое чувство, искреннее и такое светлое, и его может подарить только дождь. Вы знаете, в детстве я была страшной плаксой. На лето меня отправляли в деревню к бабушке, и когда мне было плохо, я убегала порыдать в сарай, на сеновал. Я залезала по лестнице на самый верх, почти под крышу, и вдоволь там ревела. И иногда, так совпадало, в это время шёл дождь. Он так успокаивал меня. Мне казалось, что он всё понимает и утешает меня, когда мне плохо.

Она вдруг замолчала, как бы спохватившись, что сказала что-то лишнее.

— Наверное, я зря это... Психиатры уже выехали...

— Ну зачем Вы так, — он даже обиделся. — Понять другого не так уж и сложно, особенно если сам переживал похожее когда-то. Наш детский вариант нас самих гораздо лучше, чище и добрее, взрослого. Всё хорошее в нас оттуда, а всё плохое приобретено позднее. Тут и спорить-то особенно нечего.

В это время возле его столика материализовался бармен. Он принёс две порции жареной картошки с куском мяса, яичницей и зеленью, белый пузатый чайничек и кружку кофе.

— Извините, — он улыбнулся ей, забирая принесённое, — но я почему-то подумал, что с такой фигурой, как у Вас, один раз согрешить совсем не страшно, да и зябко как-то, надо же проводить профилактику ОРЗ и других страшных болезней. Ну вот я и взял горячего. Нижайше прошу не побрезговать и снять пробу — без этого мишленовские звёзды этому заведению ну никак не светят.

Она сдержанно хихикнула и покачала головой:

— Это у Вас, наверное, детская психологическая травма. Закармливать окружающих и смотреть, как они мучаются.

— Ну вот опять начинают подозревать в разнузданности нравов, дурных привычках и садистских наклонностях по отношению к ближним, — он улыбнулся. — Я, может, об Аэрофлоте забочусь. Вот заболеете и задержат рейс. В общем, я ставлю всё это Вам на стол?

— Ну уж ладно, — она подвинулась. — Давайте со своими дарами ко мне за стол. Как там: «Бойтесь данайцев, дары приносящих».

— Это троянский жрец Лаокоон из «Энеиды» сказал, — он смущённо кашлянул. — По крайней мере, Вергилий в разговоре со мной утверждал, что именно так он и говорил.

— Сам Вергилий? — она развеселилась.

— Да, когда я стоял у Крипты Наполитано в Неаполе, где он похоронен. — И он шёпотом добавил: — Вы же знаете, что он ещё со времён Данте считается крутым психопомпом — проводником в иной мир.

— А у Вас тогда был как раз туристический тур туда?

— Вот-вот. Пытались всучить “One way ticket”, но я отказался, — он улыбнулся. — Давайте есть, а то всё остынет.

Он пододвинул ей чашку кофе.

— Это Ваше. Я решил, что эту хладную чёрную жидкость в вашей чашке называть кофе уже нельзя, посему дерзнул взять новый. Или давайте пить зелёный чай — тут целый чайник. Я сам кофе пью редко — тахикардия, давление. В общем, все излишества только по праздникам.

Они молча накинулись на еду. Она с весёлым удивлением поняла, что голодна и этот необычный попутчик появился очень кстати.

— А мы не пожелали друг другу приятного аппетита, — сказал он с набитым ртом. — Впрочем, и так понятно, что заходит нормально.

— Спасибо Вам! Вы оказались в нужном месте, в нужное время...

— С нужным человеком, — подхватил он. — А я захожу, смотрю, Вы сидите у окна такая одна и такая грустная, прегрустная. Как Красная Шапочка, у которой Серый Волк спёр корзинку с бабушкиными пирожками. Ну, думаю, скотина хвостатая, погоди! Надо её накормить и развеселить.

— Какой Вы заботливый, однако, — она улыбнулась. — И с шапочкой угадали.

Она кивнула на красную беретку, лежащую рядом.

— Да, я такой. — Он отставил тарелку и налил себе чай. — Ну, давайте быстро рассказывайте, что у Вас приключилось. Уж больно вы смурная. Это ведь не дождь и не задержка рейса, правда? — И тут он внезапно очень серьёзно посмотрел на неё.

Она хотела уже было возмутиться, даже сказать что-то резкое, типа «а вот это уже не Ваше дело!», но его обезоруживающая простота не позволила этого сделать. Было в нём что-то от доброты маленького ребёнка, наивно предлагающего облизать сосалку, которую он только что радостно вытащил изо рта, и с напряжённым интересом ожидающего от собеседника какой-нибудь новой игры.

Вздохнув, она взяла из его рук чашку с кофе и задумалась, с чего начать...

— Да, я вот сахар Вам взял, — он пододвинул ей два пакетика с сахаром. — Мне вот нельзя. Диабет. Зато Вам двойная порция.

Он улыбнулся.

— Да, я как-то тоже без сахара обхожусь, — она отрицательно покачала головой. — Берегу, знаете ли, фигуру и бюджет.

— Вот это правильно, — воодушевлённо заговорил он. — Можно сказать, мудро. Сначала без этого тяжело. Привычки — наша вторая натура. Они вроде маленьких радостей. Особого значения как бы и не имеют, но без них тяжко и жизнь не мила. А потом постепенно привыкаешь и начинаешь понимать, что и без этого вполне можно жить, и вкус совершенно другой. Открываешь постепенно столько нового, целая палитра вкусов там, где раньше всё было забито сплошной сладостью. Да и не полезно это, эскулапы категорически отговаривают. Белая смерть — это про соль или про кокаин?

Он с наслаждением хлебнул горячий чай, прикрыв глаза от удовольствия.

— Иногда питьё горячей воды с несколькими листочками в присутствии другого человека нам довольно приятно.

Он почему-то со значением посмотрел на неё. Мол, почему так — мы оба знаем, но никому не скажем.

— Действительно горячей воды, — усмехнулась она про себя. Зелёный чай был почти прозрачным.

— Как-то он слабо заварился, — произнесла она вслух.

— Ну, зелёный не чёрный. К тому же японская сенча всё же не китайская. Здесь вкус и аромат явно превалируют над интенсивностью окрашивания. А Вы редко пьёте зелёный чай?

— Да, как-то не сложился у меня роман с чаем. Всё больше кофе. Утром, днём, вечером и ночью...

— Понятно. Ну, чай, особенно зелёный, впрочем как всё в этом мире, нужно сначала распробовать... А Вы знаете, я на пенсии. По инвалидности, — продолжал он. — Инсульт, диабет, вот хожу на трёх ногах, с тростью. В общем, доживаю на этом прекрасном белом свете. И вот подумал — всю жизнь никуда не выезжал. Из близких никого не осталось. Может, сейчас? В общем, откладываю в месяц по 12–15 тысяч, за год почти 150 тысяч набегает. Раз в год езжу куда выберу дней на пять. И так уже десять лет. Первый раз просто в карту ткнул и поехал, а сейчас и тыкать не надо. В течение года читаешь обо всём на свете, вот и приходит в голову — там не был. Узнаёшь всё об этом месте, знакомишься по интернету с теми, кто там живёт, собираешься и едешь. Главное — не торопиться и подготовиться как следует.

— Ну и как, много посмотрели? — она удивлённо посмотрела на него.

— Да что Вы! — он довольно засмеялся. — Перед смертью, как известно, не надышишься... Стоя на пороге вечности, можно лишь оценить, сколько всего не увидел. По своей собственной глупости. И всё равно приятно осознавать, что хоть в конце жизни вдруг понял, какой он огромный этот мир... Но главное — всё равно люди, а они, поверьте, одинаковые везде. Каждый — своя загадка. Сфинкс. И разгадать не получится, каким бы простым он ни выглядел на первый взгляд. Это как старые города: можно годами гулять по затейливым улочкам и открывать, открывать для себя что-то новое.

Он задумался.

— А Вы знаете, что я больше всего люблю в своих путешествиях? Я люблю пешие прогулки по улицам старых городов, хотя это и не совсем для меня просто. И совсем не важно, что это за город. Таллин, Вена, Иерусалим. В этих городах мы можем почувствовать время. Прикоснуться к нему почти физически... Да Вы и сами это хорошо знаете. Вспомните, Вы и сами ловили себя на мысли, что очень хотите пройтись босиком по той старинной брусчатке. Коснуться руками этих шершавых стен, прикоснуться к ним щекой. Говорят, тактильная память у человека — одна из самых стойких и древних. Мы просто ничего не знаем о ней. Только слепые могут поведать Вам, что это такое, ну и ещё любимые вещи, которые зачастую становятся частью нас самих. Вещь, которая у тебя несколько десятков лет, становится будто бы частью тебя. Ты можешь описать её с закрытыми глазами и знаешь все её выбоинки и вуаль кракелюра. Для вас это уже простая волшебная вещь, без которой вам уже не комфортно… Разрешите...

Внезапно он взял её левую руку. Прикосновение было мягким и бережным. Наверное, так берут врачи больную руку пациента.

— Вы дорожите этим кольцом на левой руке. Оно или в одиночестве, или в компании сразу двух. Вы будете смеяться, но это значит, что Вы чувствуете себя уверенно либо в компании, либо одна. Вы энергичны, независимы, но это парадный фасад, за которым скрывается совершенно другой человек — мягкий, неуверенный и ранимый. Вы многое в своей жизни не доделываете до конца, начиная энергично и азартно, затем бросаете. Это гложет Вас, но Вы ничего не можете с этим поделать. Вы любопытны без меры, и зачастую это ставит Вас в дурацкое положение. Ваша показная крутость — это больше признак отчаяния и слабости, этакая агрессивная защита: не лезь в мои дела, приятель. Вы любите вещи. Вы патологически привязаны к некоторым из них. Это Ваше, если позволите, нижнее бельё, без которого Вы чувствуете себя просто неуютно.

Он улыбнулся:

— И ещё, можно, если это не будет слишком нагло с моей стороны, попросить Вас снять очки? Да, глаза — зеркало души. И тёмные очки — зачастую наша защита от внешнего мира, опущенное забрало, за которым мы чувствуем себя увереннее и спокойнее. Но согласитесь, разговор по душам предполагает некоторую открытость с обеих сторон. Это призыв отложить оружие, снять щиты и доспехи, хотя бы частично разоружиться на время переговоров.

Она криво улыбнулась:

— Ну а если я без макияжа? Синяки под глазами и всё такое — это ведь не красит ни одну женщину. Тогда как?

— Ну, на меня сложно произвести плохое впечатление, — он с улыбкой покачал головой. — Во-первых, донна Роза, я старый солдат и к тому же больной, видящий довольно плохо. Во-вторых, для молодых женщин макияж не имеет значения — они и так прекрасны. Для среднего возраста больше уместен вопрос его меры, ну а для женщин старшего возраста он всего лишь дополнение, одно из многих и не имеющее принципиального значения, так как в этом возрасте женщину ценят уже отнюдь не за красоту. У красивых женщин первым стареет лицо, это хорошо понимали в Древнем Египте. Богиня Баст у них — с головой кошки или львицы, но никак не человеческой. Кстати, мне почему-то кажется, что у Вас замечательные зеленовато-карие глаза, как у кошки. Им издревле приписывают магические способности. Их обладатели имеют сложный характер, взбалмошные, не особенно терпеливые, обладающие цепким и острым умом, в общении они приветливы и вежливы, впрочем, это врождённая дипломатичность, которая зачастую наиграна, хотя играет такая актриса от души. Ну, я в чём-то оказался прав?

— В чём-то может быть, — она смутилась и неопределённо хмыкнула. — Вы физиономист-любитель?

— А почему не окулист? Или пластический хирург? — он улыбнулся. — Просто за свою весьма длинную жизнь я знал много женщин. Иногда ближе, чем хотелось мне, иногда лучше, чем хотелось им. Самое интересное существо в этом мире — человек. Для мужчины — это женщина. Бесконечная захватывающая книга, которую никогда не прочесть и никогда не отгадать, что тебя ждёт уже на следующей странице.

Он помолчал, оценивающе разглядывая её. Странно, но её первоначальное раздражение уступило место любопытству, тем более что большинство сказанного удивительным образом совпадало.

— Вот я смотрю, Вы любите красное и чёрное, — продолжил он. — А ведь это алаверды бессознательному старика Фрейда. После сорока лет любая женщина понимает, что не стоит обманывать себя любимую — ты перешла в другой лагерь. Чёрное как бы скрывает, оберегая Вас. Это Ваша мимикрия, скрадывающая возраст, и претензия на солидность. Мол, я уже взрослая, солидная женщина. Меня следует оценивать по уму. Но то самое внутреннее, непотопляемое сексуально-женственное хочет по-прежнему быть любимой, будоражить, возбуждать, пленять. Sex appeal не дремлет и даёт вторую волну — баба-ягодка опять. И поэтому красный. Вызывающе агрессивный. Цветовой акцент, словно бы дёргающий за рукав: мужик, ты куда, не проходи мимо! Я всё ещё здесь!

— Вы не находите, что это несколько... жестоко! — она ошарашенно взглянула на него, закусив губы.

— Вы умная женщина и понимаете, что всё это так. Вам нужен этикет, реверансы или мы всё же говорим по душам? Духовный стриптиз — не такое уж увлекательное зрелище, однако очень полезное. Представьте, что Вы сидите в гордом одиночестве перед зеркалом. Вам некого обманывать, не перед кем лгать. Свобода в принятии себя такой, какова ты есть, не всегда приятна, но она необходима. Жизнь в розовых очках — непозволительная роскошь, особенно на постоянной основе. Вы согласны?

Она неопределённо пожала плечами и несколько растерянно посмотрела по сторонам. Странный это был разговор.

— На мне нет таблички «выездной психотерапевт». И если Вам не совсем нравится этот разговор, я тотчас же умолкну и уйду. Разговор о себе любимом не всегда самый лёгкий и приятный. Но мне почему-то кажется, он Вам необходим. Или Вы пока не готовы к этому?

— Почему же, — она решительно тряхнула головой, поправив рукой спадающие на глаза чёрные волосы. — Разговор о себе с неизвестным...

— Человеком, видящим Вас в первый раз и, наверное, в последний раз, — договорил он, улыбаясь. — Человеком, которому от Вас ничего не нужно и который через полчаса навсегда растворится в толпе. Это по крайней мере любопытно. Не так ли? Узнать, как Вы выглядите со стороны?

— Да, — согласилась она, — любопытно...

— Сейчас Вы в каком-то раздрае, случилось что-то из ряда вон выходящее, что не даёт Вам никак прийти в себя, — он выжидательно посмотрел на неё.

— Да... Наверное, так, — удивлённо прошептала она. Задумчиво нахмурила лоб и решительно добавила: — Можно сказать и так.

— Мужчина... — полувопросительно-полуутвердительно ответил он. — Отношений не случилось, но Вы были близки к этому. Почему?

— Вы понимаете, — она на секунду задумалась, — человек иногда просто боится новых отношений. Вдруг не получится. Вдруг это только кажется. Привиделось, показалось. И так боится этого, что торопится прервать всё это. Ищет малейшую зацепку в себе, в другом. Во многом это боязнь навредить другому.

— А может, это всё же малодушие? Обычная трусость, боязнь за себя, замаскированная под заботу о другом. Мол, всё для блага другого, он ещё и спасибо за это скажет! — он криво усмехнулся. — Вступать во что-то новое — тут нужна или отвага, или безрассудство. Как наверняка скажут психологи, отвага — привилегия ответственных людей, безрассудство — удел пофигистов. Но мне кажется, тут нужно всего понемногу и понимание, что для того, чтобы узнать глубину брода, надо всё же войти в реку... В общем, Вы испугались...

— А разве это зазорно? — воскликнула она даже с некоторым отчаянием в голосе. — Там было много всего...

— Не мешайте свою трусость с обстоятельствами. Женщина может всё, но смотря для кого. Всё, если она так решила. Вы сдались и почему-то решили, что так проще. Но убегать от себя — забег, не делающий никому чести и не решающий никаких проблем. У Вас один серьёзный недостаток — Вы быстро принимаете решения, но никогда не признаётесь в своих ошибках. Когда-нибудь это может стать для вас фатальным.

— Всё сложно, очень сложно, — она автоматически вновь надела очки, но, поймав его взгляд, криво улыбнулась и сняла их, положив обратно на стол. — Мы ведь говорим честно... Паническое решение сделало невозможным возобновление взаимоотношений. Должна же я, чёрт побери, уважать себя.

— Уважать в чём? — он усмехнулся. — Никто не оспаривает Ваше суверенное право на ошибки, на глупости, на гадости, в конце концов. Но исправление своих собственных ошибок, касающихся в значительной степени и других? Быть дурой простительно, но свиньёй, извините меня, нет! Наплевать человеку в душу, от души потоптаться там и просить уважения?! Вам не кажется, что это чересчур...

— И что же делать? — её голос внезапно охрип. — Что делать? Уже слишком поздно что-либо исправлять...

— Исправлять никогда не поздно, — он вдруг весело улыбнулся. — Мы прикладываем столько усилий, чтобы испортить себе и другим жизнь, но отказываемся оторвать задницу, чтобы исправить свои собственные ошибки или хотя бы попытаться это сделать. Прежде всего надо объясниться. Не так страшен чёрт, как его малюют. Чтобы Вы да со своей энергией да не смогли... Её бы, родимую, да в мирных целях.

Они посмотрели друг на друга и внезапно расхохотались... Его палка со стуком упала на пол.

— Какая лёгкая, — сказала она, поднимая её. — Только вся сучковатая. Купили бы бамбуковую. Она точно постройнее.

— Это ротанг, — он провёл пальцем по сучкам трости. — Бамбук полый внутри, ротанг — нет. Он как пучок мелких проводов, поэтому и такой крепкий. На Филиппинах из него делают палки для боевых искусств — кали, арнис. А снаружи да, они очень похожи. Как и люди: а вот что у нас внутри — это terra incognita, может оказаться всё что угодно, лишь бы не пустота бамбука... Извините, ну а этот товарищ пытался... как-то наладить отношения?

— Пытался, но так неуклюже, — она снисходительно улыбнулась. — Лучше б и не делал этого вовсе.

— Ну, тогда у него над Вами большое преимущество в этом поединке, — он весело хмыкнул. — Он пытался... как мог... Он очень хотел исправить и пытался, в отличие от Вас, задраившей люки и улепётывающей на всех парах. За своего человека надо бороться. Сдача без боя — самое постыдное, что может сделать человек. Любые оправдания тут бессмысленны, если даже не попытаться...

В динамиках над ними что-то затрещало, и жизнерадостный голос дикторши объявил:

— Начинается регистрация на рейс Москва — Барселона...

— О, сорри, это мне!.. Спасибо за приятную компанию, вкусную трапезу и разговор по душам! Было хорошо…

— Мне тоже… Жаль, только разговорились, — было видно, что она несколько расстроена.

— Ничего! Точка — не самая лучшая часть нашей жизни. К тому же самое главное уже было сказано. Вам ещё надо всё доесть и выпить свой кофе. Всё оплачено, — и он лукаво улыбнулся.

Он бодро встал, взявшись за ручку чемодана.

— Что он у Вас такой тяжёлый?

— Да человек, с которым списался и у которого я буду останавливаться, делает гитары. Частное производство. Gitara Negro — дело всей его жизни, вот он и попросил привезти ему настоящий карадагский кедр из Крыма, там какой-то свой сорт вывели. Вот везу...

— Он вас встречает?

— Нет. Договорились встретиться в кафе Кан-Диос, это в доме на площади Конкордия района Лес-Кортс. Помните картину Ван Гога «Ночная терраса кафе»? Я как увидел, сразу подумал: до чего же похоже. Правда, там была Франция, Арль, 1888 год, а здесь Испания, Барселона и год совсем другой…

Он улыбнулся:

— Ну ладно, жаль, не дали договорить. Ещё раз повторю: было очень приятно познакомиться и скоротать время. Смею надеяться, что и Вам было не очень скучно... И простите убогого Христа ради. Сидел тут и битый час читал Вам нотации и учил жизни. Разговор ни о чём. Вы сильная, самодостаточная женщина, сами решите, что делать. Чужие мнения нам нужны не как руководство к действию, а чтобы найти свой путь и самому решить, что делать дальше. Ну что ж, прощайте. Не поминайте лихом!..

Она замялась, а потом вдруг выпалила:

— Вы знаете, никогда бы не подумала, что буду спрашивать у чужого человека его телефон... Но вот, тем не менее. Мы с Вами не договорили. Я бы хотела поговорить с Вами ещё раз. Правда, глупо? Вот сказала и понимаю — действительно неудобно. Мы же ничего друг о друге не знаем, — она осторожно улыбнулась и покраснела.

— А давайте писать друг другу письма! — он улыбнулся. — Помните, как в старину? Есть в этом что-то правильное. Подождать. Прочитать. Подумать. Ответить. Ну, сейчас уже ого-го... Двадцать лохматый век, поэтому мы будем писать друг другу электронные письма. У Вас есть на чём написать почту?

— Ну, можно её набрать в телефоне, — она достала свой айфон.

— Ну вот Вы опять, я же говорю — как в старину, — он вздохнул и достал из кармана чемодана ручку. Потом разорвал обёртку пакетика от сахара пополам и на одной половинке написал адрес своей почты. — А теперь Вы... Вот, а теперь обменяемся, и у каждого останется по его половинке. Это можно сохранить как материальное воспоминание и складывать, когда будем встречаться. Если совпало — значит, это мы. Вы ведь читали шпионские романы?..

Они стояли и, улыбаясь, смотрели друг на друга.

Иногда молчание может сказать гораздо больше тысячи часов разговора. Молчание глаза в глаза...

— Прощайте! И никогда не бросайте своего человека. Поступая так, мы убиваем самое дорогое в себе...

Он потихоньку поковылял к стойкам.

— Когда Вы обратно? — прокричала она вслед.

— Через неделю... Барселона — Москва...

— Я уже буду в Москве, если смогу, я встречу Вас... Поговорим…

— Ладно... Бог даст, свидимся… Пишите!..

И, повернувшись, продекламировал:

«Жёлтый лист плывёт.
У какого берега, цикада,
Вдруг проснёшься ты?»

— Это Басё... Подумайте на досуге над этим...

Он помахал рукой... И поковылял дальше...

---

Самолёт взмыл в небо. Она сидела возле иллюминатора и смотрела на неторопливо проплывающие по своим делам облака. Синева неба успокаивала и убаюкивала одновременно. Она открыла сумочку и достала из внутреннего кармашка сложенный вдвое обрывок бумаги. Всего несколько символов — своего рода пароль, и ты можешь связаться со ставшим внезапно так близким тебе человеком, или потерять — и тогда всё... Как странно, от чего зависит наша жизнь. Она разгладила бумажку. Подождать, подумать, ответить... Всё правильно... Но ещё надо написать. Да, написать. И она задумалась, открыв на телефоне программу «Заметки»...

Москва, 2019 г.