16. Толстов Николай Номинант литературной премии

Номинанты литературной премии
«Золотое перо Алтая –2018»,
«Проза»
16. Толстов Николай (Тогульский р-н)
Номинант литературной премии

Толстов Николай
(Тогульский р-н)
http://www.proza.ru/avtor/nikolay194

 

Николай Львович Толстов. Родился 9 июня 1945 года в селе Савино Ивановской области. А вся его сознательная жизнь связана с Алтаем.
Здесь окончил среднюю школу, Бийский пединститут (филологический факультет). Работал в школе.  С 1987 года трудится в Алтайском краевом Центре профессиональной ориентации молодёжи и психологической поддержки населения по Тогульскому району.
За плечами Алтайский госуниверситет, факультет психологии. В настоящее время на пенсии. Ветеран труда.
Пишет давно стихи и прозу, которой он в настоящее время отдаёт предпочтение. В жанре прозы предпочитает миниатюру, рассказ, новеллу. В последних трёх книгах напечатаны повести «Сэ тро… Лисет и Никита», «Странная флэшка», «Попадание в десятку». Сотрудничает с районной газетой «Сельские огни».   
Издано 5 книг: «А помнишь, жаворонок пел», «И снова в путь», «О не лети так быстро, жизнь», «Встречи и разлуки», «Сирени нежный аромат». В наборе очередная (шестая) книга «Попадание в десятку». На литературном портале Проза.Ру широко представлено творчество автора.
Запасливые вы мои...
               
Своих бывших соседей, чету пенсионеров Марию Гавриловну и Степана Петровича, Игорь встретил в субботу в местном супермаркете «Мария Ра». И до их райцентра уже добралась и прижилась, да весьма успешно сия продовольственная компания.
Для сельчан изобилие продуктов и прочей необходимой в быту всякой всячины стало привычным. С восьми утра и до позднего вечера, без выходных и перерыва на обед, уже ничем и никого не удивишь. Главное – были бы деньги.
Встретились – ясное дело, тепло поздоровались, и по ходу движения от витрины к витрине о сегодняшнем  нелёгком  житье-бытье  пообщались: вроде дефицита никакого, а попробуй что прикупить из вещей, мебели, бытовой техники...
– Цены-то опять перед очередной прибавкой к пенсии, загалопировали – не угонишься.  А тут такое дело, – продолжил Степан Петрович, – вчера пенсию принесли, так вот, решила Мария Гавриловна на месяц, оптом, накупить всего впрок, хотя бы немного; и  мне разгрузка, ноги лишний раз не бить, и ей спокойнее, не переживать, как я да по такой вот скользоте ноябрьской дорожной передвигаться буду. А ну навернусь?  И что тогда?
– А сегодня как? Друг за дружку держались? Подстраховывали? 
– Что ты! Сегодня такси вызвали, на нём к порогу водитель и доставил. И назад отвезёт. Вот позвоним – и прикатит. Никаких проблем.
Зал огромен, затеряться  среди витрин да стеллажей запросто можно. Надо сказать, что частым посетителем здесь был Степан Петрович, а его благоверная лишь от случая к случаю. Вот этот случай как раз и представился… 
  И последовали они  за пустой  тележкой, как за поводырём… Мария Гавриловна лишь перстом указывает, а Степан Петрович на подхвате загружает, и всё по списку, а он не мал. На месяц покупать, всего сразу и не ухватишь, поэтому не спешили, обстоятельно к продуктам приценивались. Выбирала хозяйка придирчиво и осмотрительно;  раз запланировали тыщи на три потратиться, надо и закупить на эту сумму, и не что попало – не просроченное, так что данные на этикетках читала дотошливо. Да верить ли им?
Вот поэтому  кур – бройлерной упитанности,  охлаждёных  да в герметической упаковке, она даже обнюхивала, и горбушу мороженую, и гречку в пригоршне, потому как подружка её накупила, а та оказалась залежалой, видимо, прошлогодней. Погрузили и мешок в десять килограммов муки, и такой же по весу – сахара… круп разных.  Хлеба дня на три,  да и ещё кое-что по мелочам: тележка и присела…
Встретились  бывшие соседи вновь у кассы. Игорь рассчитался и со словами, что сейчас свои покупки погрузит и вернётся помочь, исчез. Очередь быстро продвигалась, Мария Гавриловна с удовлетворением сверяла продукты со списком. Подошла и их череда. В три больших пакета едва покупки вместились. Чек кассир отбила. И ждёт, когда они расплачиваться станут.
– Деньги, – произнесла Мария Гавриловна и протянула руку к благоверному. 
  Тот было по карманам. Пусто. Потом с вопросом: «Так разве они не у тебя»?
– Деньги! – в голосе её прозвучал металл.
Доводилось вам попадать в подобную необычную и нелепую ситуацию? И – каково? Обескураженность, шок, недоумение на их лицах. А кассир ждёт, ничего ещё понять не может, но поторапливает. Очередь уже заволновалась. 
И тут до него дошло, что он же не в пальто, а в куртке. На ходу её накинул, торопясь на сигнал такси у ворот. Рука непроизвольно скользнула в нагрудный карман и нащупала…  купюру. Это оказалась его заначка, ещё с весны, о ней он уже и не помнил: да в две тысячи, новая, нежно-голубая!
– Что ты мне двести рублей суёшь!? – взвилась Мария Гавриловна. – Я же тебе три тысячи давала.
           Кассир  взяла  деньги, пояснила, что это далеко не двести, а две тысячи, и потребовала ещё… добавить. Мария Гавриловна  с лица сменилась, а Степан Петрович только хватал ртом воздух и пучил глаза: и заначку жаль, и деньги не знает, куда сунул.
           Хорошо, что вернулся Игорь. Он без слов добавил недостающую тысячу. Подхватил  пару тяжеленных пакетов и двинулся к выходу. Степан Петрович, торопливо семеня ногами, – за ним, тоже с таким же. За ними проследовала с чеком в руке разгневанная Мария Гавриловна.
– Садитесь. Я вас подвезу, – обрадовал Игорь. Пока мужчины загружали неподъёмные сумки, она распахнула дверцу иномарки и едва втиснулась: руль мешал. Багажник захлопнулся, и с другой стороны  к ней шустро подсел виноватый Степан Петрович.
Игоря кто-то отвлёк, и пока он разговаривал, супруги устроили небольшой междоусобчик-перебранку. Постукивая кулачком по рулю, жена пыталась выяснить, откуда у мужа двухтысячная купюра, ведь она давала ему тысячными. И всего три...
Каково же было удивление Игоря, когда он заметил, что его место водителя занято. Юмора ему с детства не занимать. Он уселся позади них и обронил ободряющую фразу: «Ну что, запасливые вы мои, пристегнулись? Трогайте!»
… ?!
… А на другой день настоящая зима объявилась, да с таким диким завыванием ветра, да с вьюгой. Такое светопреставление устроила, что носа на улицу не высунешь, да нашим пенсионерам никуда и не надо было...               
         
Наставник отец Глеб
Представительный вид у священнослужителя местной церкви отца Глеба: и ряса, и клобук шли ему как ладно пошитый мундир.
«Была бы фигура, стать, тогда и смотреться будет», – отшучивался он на мой комплимент.
Вот только бородища куржаком взялась, да на усах сосульки, да от хиуса щёки горят, а глаза добрые, но усталые, из-под запотевших стёкол очков выглядывают.
Зашёл ко мне на работу. Поздоровался по-светски. Рукавицы на батарею горячую. Куртку на вешалку. Клобук на полку.
  Сразу видно: с очередной проблемой. Сел покряхтывая: «Извини, что в рясе, недосуг даже переодеться было».
Пока угощал его свежезаваренным чаем, да ещё вприкуску с рафинадом – этот напиток он обожал, – довелось услышать о его похождениях за мостом.
Особенностью моей профессии практического психолога является умение выслушивать и не задавать лишних вопросов: дать человеку выговориться. Вот и теперь. Что за мост? Что за похождения? Удивлён, но молчу.
А он продолжает: «Хаживал я за ним не раз. Договорился с эскулапом из соседнего села на заключительную процедуру. После службы, впопыхах, куртку на рясу, клобук на голову – и вперёд. Авось, как прежде, попутка подвернётся. Иду кромкой дороги. Сколько машин обгоняло – счёт потерял. И руку протягивал, и к сердцу прижимал, и поклоны клал, крестом осенял – без толку. Поравняются – и по газам. Шарахаются, как от привидения. Господь, видимо, меня испытывал. Хорошо, что зимник через Чумыш открыли, а то бы припоздал. Хоть тут повезло. Эскулап оказался на месте, и через каких-то полчаса мои треволнения закончились. Полюбуйся!»
Он широко разинул рот и показал новёхонький мост.
«Привыкать ещё к нему надо. Дикцию налаживать. Прикус. А то перед старушками-прихожанками неловко: иной раз язык вываливался».
Отодвинул пустую чашку, вытер пот с лица. Поблагодарил за чудодейственный напиток. «А я к тебе с новой проблемой».
Отец Глеб фигура на селе заметная. Были и до него «батюшки». Случайные. А он прижился. Вскоре у администрации здание под церковь выхлопотал. Там и жил и службу вёл. Продолжал обустраивать храм божий. И вознёсся купол. И звонница появилась. И колокол к ней из музея вернули, от бывшей красавицы церкви, по кирпичику разнесённой. Про Бога и душу тогда забыли. Антихристы?! Или, как они себя в те далёкие тридцатые называли, – атеисты-безбожники.
Но, как говорится, «всё возвращается на круги своя. И то, что от Бога, – устоит, а то, что нет, – разрушится». Не должен народ в безверии жить.
В беседах мы иной раз возвращались к нашей доперестроечной жизни. Находили точки соприкосновения. К примеру, оба слыли пропагандистами светлого будущего. Закончили почти в одно время Университет марксизма-ленинизма. Был такой. Я – факультет международных отношений, хотя ни разу за границей не побывал. Он, по иронии судьбы, что ли, – научного атеизма. А стал церковнослужителем. Был же архитектором. С перестройкой не у дел оказался. Решил попробовать себя в иной ипостаси.
Кстати, отец Глеб баллотировался и стал даже районным депутатом. Как потом оказалось, единственным от епархии в крае. Бдел за прихожан: к его дельным советам прислушивались. Впоследствии депутатство ему припомнили…
Как-то показывал свои чертежи будущей церкви. Приводил на достойное место, где, по его мнению, стоять новому храму. Место действительно примечательное, но не в центре села, а на пригорке, у рощи.
– Далековато. Будут ли люди ходить? – усомнился я.
– Непременно будут! Как же мимо такой красоты пройти?!
– А коммуникации? Дорога?
– Всему своё время. Успеть бы. Спонсоров найти, да и прихожане свою лепту внесут.
Построим! Хотя… лучший из храмов тот, что построен в душе.
Видимо на роду ему было написано стать пастырем. Вот и стал. Неисповедимы, как у них говорят, пути Господни.
После истории с мостом я его потерял из виду. Встретились, когда весна окончательно заявила о себе появлением прилётных птах, пением скворцов да первой зеленью.
– Чужая душа – потёмки! – выдал он мне, тепло здороваясь.
– Душа! Психея! Психология – наука о душе. Это, отец Глеб, моя вотчина. Чем смогу – помогу. «Ад и рай – половинки нашей души», – ещё великий Омар Хайям подметил.
– А я в твой монастырь со своим уставом и не суюсь. Металл устаёт, оказывается, и душа тоже…
Он многозначительно посмотрел на меня и продолжил:
– Всё суета сует и томление духа. Не за семь смертных грехов, а за провинность малую пострадать пришлось. Я-то думал, что смётка поощряема… да были глаза и уши. Настоящий грех приводит к смерти души и тела. Тут же… Лепет детский, но правила игры нарушил.
Он перевёл дух.
Я с удивлением осмысливал сказанное. Как же забористо да замысловато он стал вещать.
А было так? В соседнем селе отец Глеб проводил выездную службу. Спохватился, когда на месте оказался. Реквизит забыли: библию и вино церковное. Для причащения. Другой бы растерялся, а он попросил служку достать книгу, да потолще, чтобы за библию сошла. Служка и подобрал. С вином проще. Малиновое варение, что старушка-прихожанка по его просьбе принесла, водой разбавили. Сошло. Кто донёс? Служка и донёс!
Вызывают к Владыке. Устроил тот ему полный обструктаж. О депутатстве особо вопрос ребром: «Почему утаил сей грех?» Отец Глеб ответствовал, что грех утаённый – наполовину прощённый. Владыка тогда сменил гнев на милость. А милость суровой оказалась. Отлучил от прихода и послал на исправление в опорную церковь. Младореформатор, мол, выискался, новоиспечённый. Там братия смотрела на самоучку свысока: вкусил плод горький за свои прегрешения. Всякое было…
Вот последний случай. Службу надо вести. Как заведено, тему проповеди дают часа за два. Для подготовки. По первости так и шло. А тут решили, видимо, поглумиться напоследок. Объявили, что службу вести надо, а тему не предоставили. «Подожди – не до тебя!» Час жду. Второй. Время на минуты пошло. Я же человек. Переживаю! Ну не по-божески это!
И вот принесли, и тут же объявляют, что пора – паства ждёт. Лист в руки – проповедуй… Я так и этак его верчу. Ни буковки! Веришь ли, пока к прихожанам шёл, и гнев, и растерянность испытал. Но – осенило!
«Братия и сестры! – начал я. – Видите сей лист. Он чист с обеих сторон. Так и мы, появляясь на свет божий, чисты и непорочны…»
И тут меня словно прорвало. Не учла братия, что в плане импровизации я, как бывший пропагандист, им хорошую фору могу дать. Терять мне было нечего: пан или пропал.
Время службы пролетело как миг. Они с амвона утаскивают меня за рясу, а я отбиваюсь, взлягиваю и вещаю, вещаю… Словно дух святой снизошёл ко мне, и ангелы-хранители на защиту встали. Церковный люд тоже небезгрешен. Слаб человек. Но! Оказывается, раскаявшийся грешник дороже праведника.
– А что мост? – переключил его внимание я.
– Как и был тут. Обкатал. И дикция в норме, и прикус что надо. По-настоящему зубастым стал. Теперь другие мосты наводить надо. Христиане мы! Пора заново учиться жить с верой в сердце.
– Ну, это благие призывы. А роль церкви-то – какова?
Отец Глеб встрепенулся. Поднял указательный палец и изрёк:
– О! У неё особая роль. Она как колокол. Только колокол ничего не создаёт. У него нет силы, чтобы строить и защищать. Но он призывает к этому всех, кто его слышит. Это не я сказал, а всесветлейший Патриарх Кирилл.
Вскоре, как сердце-вещун ему и предсказывало, дали отцу Глебу другой приход.
Распрощался он и с прихожанами, и с депутатством. Помнится, тогда ещё мы спели на посошок: «Не надо печалиться, вся жизнь впереди…» Вот такие оптимисты.
А тут на днях отец Глеб позвонил и обстоятельно рассказал о том, как его встретили, что новым приходом он доволен, а живёт у речки, аккурат за мостом. Приглашал в гости.
Я обещал заглянуть.

Чайный реквизит...
            
Степаныч, мой сосед, сегодня шишкарил – шишки искоренял на своей территории. Там у него высоко поднялись три сосны. Соснам по тридцатнику. Высадил, когда обустраивался на новом месте и молод был. За это время столько воды утекло, ветров просвистело, дождей пролилось...
Помнили они себя, эти роскошные красавицы-сосны,  молоденькими, в то время, когда от горшка три вершка было и им, и его сыну, а там и дочки пошли. Дети уже выросли, определились, да и разлетелись из родимого гнезда.
Степаныч  давно на пенсии. И если сосны в зимнюю непогоду укрывали его дом от свирепых ветров, защищая колючими мохнатыми лапами – ветвями, то летом в самую жару источали неповторимый запах хвои, целебный и приятный, а ветки были щедро усыпаны зелёными шишками.
К середине лета они расщёлкивались. Роняли семена, быстро сохли и падали не только под свои кроны, но и отлетали на дорожки в его саду. А уж в траве их и видно подчас не было.
Степаныч любил хаживать босиком. Закалялся, но, скорее, по привычке, с малых лет сельский люд привыкал босой ногой земли-матушки касаться. А тут шишки. Пару раз наступил – ощущение далеко не из приятных. Вот и шишкарил. Шишкарил – его словечко. А вот если бы за кедровыми шишками выезжал в тайгу, то тогда  – шишковал. Разницу чувствуете?
Собирал  он эти сосновые обычно в старое большущее ведро, да с верхом, шишка к шишке. Значится, скоро ко мне на чай пожалует – самовар подкормить.
Самовар у меня старинный, с медалями по подбрюшью, словно подпоясаный. Летом всегда рядом с беседкой на большущем пне от бывшего вяза возвышается, как на пьедестале: и рядом, и удобно, и не мешает, и не запнёшься, бывало раньше.
Вяз, скрепя сердце, пришлось спилить. Так вымахал, такую крону распустил, что полсада своей тенью обижал даже. Жалко было убирать, да что поделаешь? Вот пень, как память о нём, и служил моему самовару подставкой.
Ведра шишек вполне хватало. Ведёрный самовар, подобно паровозу с дымком смолистым, радовал и крутым кипяточком  к заварному  чайнику, и предстоящим чаепитием. А  пока листовой  марочный только будет томиться, отдавая свой аромат, под дородной  Солохой,  такой куклой – тёткой, голова и руки которой сделаны из папье-маше, а сама она в толстом простежённом на вате куртафане до пят. Была предназначена не как украшение и не для игры в дочки-матери,  а для применения в быту: сверху надевалась на сам самовар с фарфоровым  чайничком, чтобы тот не остывал.
Ещё с тех времён, когда Россия с Украиной  ладили и друг к другу запросто в гости наведывались, по-родственному, Солоха и прижилась очередным подарком-сувениром. Службу свою несла исправно: тепло долго держала.
В  обычные  дни украшала электрический самовар, возвышаясь на нём, как на пьедестале.
Давно подмечено, что хорошие соседи – это и надёжные фланги по правую и левую сторону от меня, да и тылы тоже: и в обыденной, повседневной прозе жизни, и в праздничные дни. На эту субботу и договорились встретиться  у меня в саду. В беседке. Каждый со своим угощением. Каким? Пока секрет. Пусть жёны подсуетятся, они в своём  деле мастерицы, когда есть из чего. Здесь поговорка о том, что была бы корова да курочка, приготовит и дурочка, – не срабатывает. Не те времена.
Зато есть о чём поговорить. Разновозрастной диспут затеем. О пенсионной реформе. Степанычу под семьдесят. Его ждёт ежемесячная прибавка в тысячу. Была бы эта прибавка лет пять тому. Тогда тысяча рублей ещё что-то да значила. А сейчас всего-то десять рублей из того, советского, летоисчесления. Мне в аккурат шестьдесят в ноябре исполнится. Вопрос? Когда примут Закон? Если с нового года, то уйду вовремя. Если же нет, то ещё трубить и трубить целую пятилетку.
Вот Грише всего пятьдесят пять. Как ни крути, а вместо пяти – десяток лет отработать придётся. Сочувственно жаль его. Хоть морально, но поддержим. А если на прЫнцип дело пойдёт, то по пятисотке ему «отслюнявим»  на рыболовные нужды.
Итак, в субботу, к обеду калитки с обеих сторон разом скрипнули, и я со своей благоверной Галиной с крыльца, да не с пустыми руками к беседке направился.
Встретились за столом, покрытым скатёрочкой. Каждая пара со своим угощением – удивлением. На столе приборы и хлебушек горкой, и бутылочка с медовушкой, а вторая с наливочкой. Чего душа пожелает, то и пей.
В чашке аппетитные шашлыки со шпажек снятые да лавашом сверху прикрытые, томятся. Его величество самовар с Солохой наверху под парами. Сверху от навеса тень в ясный день.
Григорий с супругой принесли запечёную, нашинкованную такой вкуснотищей, щуку... Да без костей! Да на всех по большому куску хватило.
А Степаныч с супругой большущую кастрюлю – с варениками. И стала их, его дородная хохлушка, красавица Дарья, раскладывать да нахваливать: «А вот ще испробуйте дуже гарненьки варэнички да со с вишенкой, и со смородинкой, а эти с творожочком, эти  с грибочками, а вот и с печоночкой, да и с картошечкой свежей, ешьте – кушайте, только не говорите, шо не хочется. Сами у рот попрыгають! Земляки из райцентра Романово надоумили. Они Праздник его величества ВарЭника отмечали». Она всегда переходит на ридну мову, когда волнуется.
Выпили по стопочке-другой, и соседское празднество вступило в основную, так сказать, фазу. Ели да нахваливали друг у друга. Григорий селфи организовал и наснимал каждого. А свою жену, фигуристую Шаганэ, и в фас, и в профиль. Она у него учитель литературы и обожает Есенина.
Запечатлел и стол праздничный для потомков.
И до песен дело дошло.
– Весело сидим, – обронил Степаныч, – вот написать бы об этом статейку или заметку в нашу газетку.
– Да повремени, – говорю я ему, – накличешь, примчится на шашлык, аки борзой этот борзописец-газетчик, четвёртая власть. Бытописатель земли нашей.
Праздничные посиделки за гостеприимным столом продолжались.
Уже и Солоху потревожили, достали из-под её куртофана заварной фарфоровый чайник, не саксонского фарфора – тонкостенно-изящный, а нашенского производства, которым, если по кумполу кому сгоряча заехать, то и прибить можно. Было бы за что только.
А тут и чашки – пиалы, на выбор, на столе появились. Я заварку наливал, крепкую, запашистую на цейлонском чае и наших травах настоянную. Григорий, поскольку рядом с самоваром сидел, краном орудовал туда-сюда и в чашки кипяточек добавлял.
Потом  я  принёс рамку печатного сотового мёда, и со Степанычем вырезали из неё  щедро кубиками, свежайшего – парного, да на глубокую тарелку. «Ну вот почему из самовара чай необычнее кажется»? – принялись рассуждать наши жёнушки. Мы, мужУки, слушали и хмыкали. Потом не выдержали и поддержали.
– Да потому что вода из родника, что за нашими огородами, – выдал я.
  – Да на сосновых шишках, – в тон добавил Степаныч.
  – Не забывайте, что из знаменитого медалиста-самовара, – подытожил Григорий.
– Да в такой компании, – словно сговорясь, добавили наши жёнушки.
Чаепитие продолжалось. Незаметно летело время. Жёны всё же вскоре засобирались: дела домашние ждать не будут. «Вы уж тут сидите, философствуйте», – великодушно разрешили нам. Еды хватает, а пустую посуду сейчас приберём.
Мы остались одни. Я принёс ещё медовушки, и с каждым новым тостом беседа потекла за жизнь быстрее: и о сенокосе, и о видах на урожай, и о политике, будь она неладна. Затронули и Сирию, и Украину, и встречи Путина с Трампом, а вышли на рефрму о пенсиях. Чертыхнулись даже.
И, как говорится, только о чёрте заговорили, а рожки уже показались. Принесла нелёгкая местного борзописца, который про нашу шенгенскую визу фельетон тиснул в газету, а Гришин живот сравнил, надо же, с холодильником. Гриша, ясное дело, тогда обиду затаил, да всё не было случая поквитаться.
– Ну-с, здравствуй, голубь ситцевый! На шашлычок прилетел, али снова какую подлянку задумал? – встретил его появление он вопросом в лоб.
– Так от хлеба и зрелищ ещё никто не отказывался, – ответил газетчик. – Можно к вашему шалашу?
– Вешать на уши лапшу? – в рифму спросил я.
  Мне было не по себе. Ведь сам по доброте душевной о шенгенской визе ему рассказал. А он вона что учудил, да на весь район растрезвонил.
– Да пусть сидит, места не просидит, – махнул в его сторону равнодушно рукой Степаныч.
  – В вечернем воздухе пахнуло предгрозьем. Я всё же налил ему медовушки. Он выпил, похвалил и запросил добавки. Гриша не сдержался и сказал, что дал бы ему сейчас по уху, чтобы под куст смородины улетел, да не хочется руки марать.
– Извини, Григорий, перебрал и переврал, для красного словца гиперболоид про холодильник вставил.
– Пусть опровержение да с извинением напишет, – посоветовал Степаныч.
– А лучше критическую статью про бесстыжую пенсионную реформу, – возразил я.
– Так меня же, того, сразу уволят, – мы хоть и четвёртая власть, а под колпаком, –  запротестовал журналист
– Власть!? Какая же ты власть? – переспросил  Григорий. И тут же напялил ему на голову Солоху, добавив только, – чайный реквизит ты, а не власть, сиди уж да помалкивай.


Рецензии