Этот рассказ будет наиболее понятен тем, кто в советские годы работал в научно-исследовательских институтах. В те годы в НИИ возникновение новых направлений исследований приводило к образованию отделов или лабораторий. Нехватка производственных площадей вынуждало руководство институтов снимать квартиры, полуподвальные помещения или подвалы.
Может сложиться впечатление, что мы ничего не делали и только пили. Да пили, но дело делали. Наши буровые установки до сих пор работают на некоторых золотодобывающих предприятиях. И описываемые события происходили не в один год. Хотя в то время пьянство на работе по поводу и без повода уже было повсеместно. Ходила такая поговорка: «А кто сейчас не пьет? Только сова, потому что днем она спит, а ночью все магазины закрыты».
БУРОВОЙ ПОДВАЛ
Институт
Это было в конце лета 1984 года, когда мне просто надоело болтаться между Челябинском и Москвой в связи с постоянной производственной необходимостью, и я, Сорокин Андрей, в свои не полные двадцать восемь, решил окончательно осесть, в дорогой моему сердцу, столице нашей родины Москве.
Устроиться на работу по моей специальности (бурение геологоразведочных скважин) было не так-то просто: либо опять на производство, чего мне совсем не хотелось, либо в «СКБ», конструктором, с зарплатой на десять рублей больше, чем у нянечки в больнице или, как говорится, уйти в Науку. Я выбрал последнее, тем более что протекцию мне составлял один из моих самых близких друзей. Меня рекомендовали на должность младшего научного сотрудника в отдел буровых работ одного геологоразведочного НИИ и пригласили на собеседование.
В назначенный день с утра я подошел к проходной института, оформил разовый пропуск в окошке с надписью «Бюро Пропусков», и прошел на территорию. В голове почему-то вертелось: театр начинается с вешалки, завод с проходной, а с чего начинается НИИ? Может тоже с проходной. Если это так, то сама проходная выглядела впечатляюще: фундаментальное кирпичное здание, метров десять в ширину и пять в высоту, с двухскатной крышей, под коньком которой зачем то красовалось круглое чердачное окно в виде элюминатора. Четыре массивные двери с наружной и внутренней стороны закрывали два прохода, снабженных вертушками и отделенных друг от друга глухой каменной стеной. Предназначены они были строго один для входа сотрудников, другой для выхода. Слева, в каждом проходе, располагались комнаты охраны с окошком для предъявления пропуска. Мне понравился плакат, который висел на противоположной стене от входа: «ВХОД И ВЫХОД СТРОГО ПО ПРОПУСКАМ» и ниже мелкими буквами «Охрана вооружена и имеет право применять оружие при попытке самовольного проникновения на режимный объект». Плакат был старый и висел, видимо, еще с тех времен, когда вся геологоразведка подчинялась НКВД. Никакого оружия я не заметил, да и милая бабушка в окошке, долго изучавшая мой паспорт, выглядела как обычная вахтерша. Но на человека, впервые перешагивающего порог этого, судя по названию, вполне мирного учреждения, данный плакат должен был производить гнетущее впечатление. Но для меня, проработавшего более пяти лет действительно на режимном предприятии и видевшего еще не такие грозные надписи, это было обычным делом.
Территория института с трех сторон была огорожена старым, местами покосившимся бетонным забором, обрамленным сверху колючей проволокой. В двух местах к забору примыкали почти вросшие в землю одноэтажные здания. Промежутки между ними заполняли старые строительные вагончики с заколоченными окнами, ящики и контейнеры с каким-то оборудованием. Все это предназначалось для установки в новом корпусе института, строительство которого сильно затянулось. Четырехэтажное главное здание института, с фасадом серого цвета, большими деревянными окнами и огромной дубовой входной дверью, было еще довоенной постройки, но выглядело вполне ухоженным.
Зайдя внутрь, я оказался в небольшом вестибюле, из которого наверх вела широкая лестница с затейливыми коваными перилами, давно требующими косметического ремонта. Я поднялся на второй этаж и сразу почувствовал, что попал в научное заведение с большой историей. Коридор был увешан портретами выдающихся ученых-геологов, красочными фотографиями минералов и картами с указанием месторождений открытых сотрудниками института. Мне навстречу шествовали два статных седовласых старца, вежливо раскланивающихся со всеми вплоть до уборщицы, отчаянно драящей перед ними пол, и что-то размеренно обсуждали. Уточнив у них, что интересующий меня кабинет находится на четвертом этаже, поднялся на два этажа выше и оказался у двери, на которой красовалась табличка: «Заместитель директора института по горно-буровому направлению Борисов Петр Макарович». При первой встрече полностью имя, фамилию и отчество я запомнил только его. Видимо сработало крылатое выражение: «Начальство надо знать в лицо» и то, что внешне он выделялся среди всех находящихся в комнате. Ростом под два метра, худощавый, и на вид ему было чуть больше сорока. Остальные присутствующие, зав. отделом и три завлаба, выглядели намного старше его. Меня это удивило, так как обычно бывает все наоборот. Интерес к моей персоне проявили именно они, то задавая вопросы на различные темы, то наперебой рассказывая об институте в целом и об отделе в частности. Меня насторожил один вопрос: «Имеете ли вы печатные труды или авторские свидетельства на изобретения?». Таковых я не имел, но с гордостью заявил, что участвовал с докладом на конференции молодых специалистов и имею буклет с опубликованными тезисами, который готов предоставить по первому требованию. Никакого впечатления на присутствующих это не произвело и меня попросили подождать в коридоре. «Не возьмут» - подумал я, и вышел за дверь. Пока они совещались, решил посетить удобства и попытал на эту тему проходившего мимо юного тощего очкарика. Он долго соображал, что я от него хочу, но потом, во всех подробностях, коротенько минуты за две, изложил где я смогу найти нужное мне заведение. После такого вдумчивого доклада на ничтожную, на мой взгляд, тему с виду явно молодого ученого, я почувствовал какую-то ущербность и начал размышлять о своей пригодности для научного поприща. Мои грустные мысли были прерваны появлением одного из завлабов. Без всяких предисловий, он сообщил, что я принят в качестве и.о. младшего научного сотрудника в его лабораторию. Предчувствуя мой вопрос, он объяснил, что исполняющий обязанности это временно, до ближайшей аттестации, к которой я сумею подтвердить свою научную состоятельность. Последнее меня опять насторожило, и я хотел сказать: «А если не подтвержу? Что тогда?», но не сказал из ложной скромности. Как выяснилось в последствии, правильно сделал. Приступить к своей научной деятельности я должен был явившись к 9 часам утра по указанному адресу, предварительно отгуляв положенный мне по старой работе отпуск.
Отдел
Погожим августовским утром, я прибыл к месту работы и несколько минут кружил вокруг здания, тщетно пытаясь определить, где вход или найти какие-нибудь признаки принадлежности этого дома к научному заведению. Заметив, что в имеющееся подвальное помещение заходят люди не похожие по внешнему виду ни на дворников, ни на сантехников и тоже решил спуститься вслед за ними. В подвале я оказался в небольшом темном коридоре и, потоптавшись немного, уже собирался уходить, как вдруг открылась одна из дверей, и на пороге комнаты появился человек:
- Ага, явился! - произнес он тоном отца давно поджидавшего свое нашкодившее чадо. Лица я его не разглядел, но на всякий случай отрапортовал:
- Так точно! - и вытянулся в струнку. Человек одобрительно кашлянул и жестом пригласил меня зайти в комнату. Помещение по форме напоминало пенал по одной стороне которого стояли несколько шкафов доверху заполненных книгами, а по середине располагался длинный стол для совещаний, уставленный с боков десятком разномастных стульев. Картину довершал невзрачный двухтумбовый письменный стол, примыкавший вплотную с одного конца к столу для совещаний, и стоящее за ним видавшее виды кресло тронного типа. Мрачноватость обстановки скрадывали высокий потолок и большое окно, выходившее на лестницу ведущую в подвал.
- Заведующий отделом Валентин Михайлович Хлебников, - представился он. Это было очень кстати так как, после первой встречи я не запомнил ни имени, ни отчества. Мне было предложено сесть, и мы продолжили знакомство. Валентин Михайлович был человеком в возрасте, но определить, по внешнему виду, сколько ему лет было трудно из-за его худобы и полного отсутствия волосенного покрова на голове. Но на тот момент, я думаю, ему было что-нибудь около шестидесяти, или немного больше. Видя несколько растерянное выражение на моем лице, он поспешил заверить, что это подвальное помещение временное прибежище, при этом забыв упомянуть, что это временное длится уже десять лет. Затем добавил, что не позднее чем через год отдел переедет в, пока еще строящееся, новое здание.
- Так что, кандидатскую диссертацию будешь защищать уже там! - громко произнес он и захихикал. Валентин Михайлович четко и размеренно изложил цели и задачи, которые стоят перед отделом и важность их для народного хозяйства страны в целом. Говорил Хлебников тихо и спокойно, но вдруг зашелся в кашле, а потом сразу закурил. Выпустив клубы дыма, как подбитый танк, он впился в меня глазами. Сделав минутную паузу, Валентин Михайлович вдруг насторожился и начал цитировать решения последнего съезда партии, касающиеся геологоразведки вообще и россыпных месторождений в частности. Знал ли он все это наизусть или гнал отсебятину, я не проверял, но преподносил все красиво и со знанием дела.
Валентин Михайлович был не только мастером слова, но и на бумаге мог изложить не стоящую выеденного яйца проблему так, что в министерстве безоговорочно выделяли деньги для ее решения. Несмотря на мало превликательную внешность, он всегда умудрялся расположить к себе любого человека и получить от него то, что ему требовалось, будь то сотрудник отдела любого ранга или зам. министра, поэтому отдел от недостатка финансирования не страдал. Но я так и не смог привыкнуть к его «милой» улыбке, которую можно было сравнить с оскалом госпожи смерти, как ее показывают в разных страшилках. Она вводила меня в оцепенение, и я терял дар речи, но при первой нашей беседе, он ни разу не улыбнулся. Закончив свою вводную лекцию цитатой из трудов какого-то классика Марксизма-Ленинизма, он поинтересовался все ли мне понятно и есть ли вопросы. Я, с милой улыбкой, ответил, что все понятно и вопросов пока нет, и был препровожден к непосредственному месту работы.
Отдел состоял из трех лабораторий. Название одной из них не отложилось у меня в голове, но руководителя этого подразделения я запомнил - Дмитрий Евгеньевич Смехов, скромный, интеллигентный человек и очень приятный в общении. Наши пути по научной части практически не пересекались и контактировали мы только по партийно-комсомольской работе, куда я был втянут в виде комсорга отдела по его же просьбе. Темой наших разговоров в основном была его и моя прежняя работа на режимных объектах Министерства Среднего Машиностроения. К сожалению, через год после нашего знакомства он умер. Причиной как раз и явились последствия его работы на этих объектах. После его смерти лаборатория была расформирована и создана научно-исследовательская группа под руководством к.т.н. Владимира Ильича (фамилию я не запомнил) в народе его называли «Вечно Живой». Это соответствовало не только имени и отчеству, но и тому, что при любых перетасовках и передрягах в отделе они всегда выходили сухими из воды, да еще и получали дополнительное финансирование. Чем они занимались, какие перед ними стояли цели и задачи, было загадкой, не только для меня, но и для самих членов данного подразделения.
Лабораторию технологии бурения в талых россыпях возглавлял Орленков Владимир Александрович или просто Саныч. Это был мужчина в расцвете сил, лет сорока пяти, среднего роста и плотного телосложения. Одет он всегда был в очень приличный костюм, рубашку и галстук, аккуратно причесан и чисто выбрит. В целом имел внешность женского сердцееда, что подтверждалось ходившими про него многочисленными слухами и сплетнями. Ко мне он относился неплохо, и это являлось определяющим в наших отношениях. Саныч был веселый, компанейский и в меру общительный человек. О его деловых качествах я судить не могу, так как на протяжении всей работы в отделе двигал науку под началом другого завлаба. Но ребята из «талой» лаборатории, по-пьянке, его здорово поругивали между собой, а некоторые и высказывали претензии прямо в лицо.
Наконец, моя родная лаборатория технологии бурения в мерзлых россыпях, возглавляемая Виктором Михайловичем Минаевым, обаятельным мужиком, всегда выглядящим намного моложе своих лет. Он обладал густой черной шевелюрой, которая в сочетании со спортивной фигурой и пронзительным взглядом его карих глаз оказывала неизгладимое впечатление на сотрудниц института любого возраста. Человек он был энергичный, рассудительный и с большим чувством юмора. Работать под его руководством мне было приятно. С первых дней пребывания в отделе и до моего увольнения, он был моим «отцом» по научной части и, как хороший «отец», довел меня до защиты кандидатской диссертации.
Каждая лаборатория имела по отдельной комнате, в одну из которых был помещен я, где находился в полном одиночестве. Меблировка, очень скудная, состояла из пяти старых, с выцветшей краской, столов по числу сотрудников, нескольких стульев и двух шкафов еще в более плачевном состоянии. Единственное, что как-то сглаживало общую убогость обстановки, это возвышавшийся на постаменте массивный стол со столешницей отделанной зеленым сукном и стоящим на нем изящным письменным прибором. Я сразу определил, что это рабочее место принадлежит завлабу.
Мое внимание привлекли разноцветные полосы, наиболее отчетливо выделяющиеся на ножках столов и стульев, происхождение которых я узнал несколько позже. Подвал один, два раза в год затапливало, в связи с засором общего стока канализации дома. Каждое такое мероприятие оставляло свой след в виде полоски, по которой можно было определить глубину подтопления, а по цвету насыщенность и густоту фикалийных компонентов. Все это, конечно, откачивалось и отмывалось, но в комнатах пол был дощатый, щелястый и в зимний период, с момента включения отопления, гавнецом все-таки попахивало.
Два узеньких зарешеченных окна, находящихся под потолком, были настолько грязными, что свет через них еле проникал в помещение, но силуэты ног и тип обуви проходящих по улице людей разглядеть было можно. Я с увлечением начал пытаться определить по этим признакам пол и возраст прохожих и настолько увлекся, что не заметил, как в комнате появился Хлебников. Прокашлявшись, он многозначительно произнес:
- Так ты значит с производства?
Я молча кивнул головой. Он закурил и пустился в какие-то пространные рассуждения о связи науки с производством, перемежая их случаями из своей практики. Все они почему-то либо начинались с распития чего-либо, либо заканчивались фразой: «Ну, мы, конечно, за это по стакану то выпили». Позже мне объяснили, что таким образом он намекал мне, что не мешало бы проставиться в связи с выходом на работу. Заслышав какой-то шум в коридоре, он также внезапно вышел, как и вошел, а я опять погрузился в созерцание чужой обуви. На этот раз процесс был прерван вбежавшим в комнату лысым мужиком небольшого роста неопределенного возраста, который быстро обвел взглядом пустующие рабочие места и остановился на мне.
- Никого нет что ли? - спросил он. Я не знал, что на это ответить и просто пожал плечами.
- А ты, что новенький?
В ответ я кивнул головой.
- Бурлов Сергей! Я это, из соседней лаборатории.
Я хотел тоже представиться, но он сразу перешел к делу.
- Слушай, у нас это, отчет горит, надо срочно кацелярщины подкупить, ну там ватман, тушь, сам понимаешь. У тебя рубля до завтра не будет? А завтра я авансовый в бухгалтерию сдам и верну.
Он хотел добавить еще что-то для убедительности, но осекся, увидев что я лезу в карман. Получив заветный рубль, он растекся в улыбке так, что его и без того опухшее лицо окончательно сомкнулось в единое целое в местах где должны были быть глаза. Буркнув себе под нос что-то вроде спасибо, он выскочил в коридор.
Не успел я осмыслить произошедшее, как на пороге появился тот самый завлаб, который известил меня о приеме на работу. Он первый из всех поздоровался со мной за руку.
- Виктор Михайлович Минаев.
Представившись, он кинулся к телефону и начал звонить в главный корпус. Дав какие-то указания и сообщив, что минут десять, пятнадцать пробудет в отделе, переключился на меня.
- Значит так, времени у меня нет. Завтра, в крайнем случае, послезавтра выйдет Игорь Холоднов и начнет вводить тебя в курс дела, а пока вот, полистай, - с этими словами он положил мне на стол увесистую пачку каких-то чертежей и брошюру с техническим описанием буровой установки.
- Я еще, наверное, забегу. Так что, если уже возникнут вопросы, отвечу.
Он взял какую-то папку со стола, направился к выходу и уже в дверях добавил:
- Да, и еще, в отделе сейчас никого нет кроме Шефа (так между собой называли Хлебникова) и нескольких рас..(он несколько секунд подбирал слово) разгильдяев, а остальные или на полевых работах или в отпуске. Будут предлагать выпить, ни с кем не пей, в особенности с Шефом. Ты кстати, как на счет этого дела?
- Нормально, как все, – ответил я.
- Вот и отлично. Когда все соберутся отметим твой выход на работу. Да, и не давай никому в займы, - увидев, как я погрустнел, спросил:
- Что уже? - я кивнул в ответ.
- Бурлов, сколько?
- Рубль.
- Больше не давай, - в приказном тоне сказал он и с этим убыл.
Бурлов Сергей Васильевич был личностью уникальной. Как и завлабы, он был учеником Хлебникова и стоял у истоков формирования отдела, но в период обвальных защит диссертаций, не защитился. Поговаривали, что накануне защиты он по какой-то причине крепко поругался с Шефом и тот отказался быть его научным руководителем. А когда помирились, работа была уже не актуальна ни с практической, ни с научной точки зрения. Думаю, что так оно и было, так как саму диссертацию, отпечатанную и в переплете, я держал в руках. После этого он стал выпивать и, на момент моего прихода, пил уже регулярно. Мужик он был не злобный и готовый выполнить любое самое незначительное поручение кто бы его ни давал. Памятуя его старые заслуги перед отделом, к нему относились снисходительно. Единственное, что всех раздражало это постоянная тяга к заниманию денег в размере от пятидесяти копеек до рубля (более значительные суммы никто не давал) и без отдачи. Иногда он компенсировал людям их займы, но по-своему. Например, на рубль можно было получить стакан портвейна или полстакана водки, в зависимости от того, что в данный момент им потреблялось, а также от личного отношения к заимодавцу. Причем приглашение всегда следовало уже к концу пиршества, дабы кредитор не мог позариться на дозу превышающую сумму долга. На тех кто после этого все-таки спрашивал про деньги, он страшно обижался и, в дальнейшем, обращался только в крайнем случае. Был и другой способ отдачи: в процессе сбора денег на коллективные мероприятия, он как бы вспоминал про долг и громко, чтобы все слышали, произносил: «Слушай, я там тебе должен, так ты не сдавай, я за тебя сдам». Но иногда по этому поводу возникали конфликты. Сборщик недосчитывался рубля и вопрошал к Бурлову:
- Ты же хотел за него сдать?
- Как не сдал! Я сдал!
Дальше это переходило на крик и взаимные оскорбления, но Сергей Васильевич стоял насмерть, и с криком: «Да, сдал я все, мать вашу!», громко хлопнув дверью, гордо покидал поле брани. Никто не хотел себе портить настроение в преддверии праздника и гонец убывал в магазин с тем, что удалось собрать. В процессе гульбища, зная взрывной характер Бурлова, никто этот вопрос больше не поднимал. Я уже не помню точно, но по какому-то из этих сценариев он все-таки возвратил мне занятый в первый день рубль. А сколько их было потом, и не счесть.
Однако вернемся в первый день моего пребывания в подвале. После ухода Минаева, я углубился в изучение чертежей диковинного, с моей точки зрения, бурового снаряда. Вдруг передо мной опять нарисовался Шеф, в изрядно приподнятом настроении.
- Ну, что сидишь, изучаешь? - кривляясь, с издевкой произнес он, источая при этом запах недавно потребленной алкогольной продукции. Я сразу понял, на что пошел мой «канцелярский» рубль и решил поддержать этот спектакль. Вскочил и опять по-солдатски отчеканил:
- Так точно!
На его лице застыл немой вопрос: «Придурок или прикидывается?». Пристально посмотрев на меня и не найдя ответа, он было двинулся к выходу, как вдруг я возьми и спроси:
- А зачем нужен такой большой диаметр скважины?
Его лицо на секунду озарилось, ни с чем ни сравнимой, «очаровательной» улыбкой и я прочел на нем: «Точно придурок!»
Он ушел, но через минуту вернулся и бухнул на мой стол увесистый фолиант.
- Изучай! - опять, кривляясь, произнес он и вышел за дверь. Я впился глазами в название предложенного мне к изучению труда. Точно не помню, но звучало это приблизительно так: « Геоморфологические особенности залегания…, далее шла целая серия специфических геологических характеристик, которые я, конечно, не запомнил,… месторождений золотоносных россыпей». В голове никак не укладывалось, что именно здесь скрыт ответ на мой вопрос. Я все-таки перевернул обложку и увидел дарственную надпись: « Дорогому Валечке от вечно любящих его девочек из геологического отдела», и подписи. «Ни хрена себе!», подумал я, «У этого «красавца» были еще любящие его девочки!»
Удивляться было нечему, по рассказам сослуживцев Валентин Михайлович в молодости имел большой успех у противоположного пола. Очаровывал он дам не своей уникальной внешностью, а высоким уровнем интеллекта, галантностью и эрудицией. Подтверждением этого служило хотя бы то, что на научном поприще он добился многого. Основал свое направление в области разведочного бурения на россыпях, создал научную школу, через которую прошли не только все завлабы отдела, но и большое количество аспирантов, защитившихся под его руководством, работающих и поныне в научных заведениях и на производстве по всей нашей необъятной стране. Но я застал то время, когда Шеф уже почивал на лаврах и проявлял слабый интерес не только к женщинам, но и к научной деятельности отдела в целом, подключаясь только к решению периодически возникающих финансовых проблем. А в отношениях со слабым полом мне не раз приходилось наблюдать, как он, при встрече с дамами бальзаковского возраста, нежно обнимая их за талию, прогуливаясь по коридорам главного корпуса, нашептывал им что-то на ухо и они вместе смеялись. Это было явным признаком того, что им есть, что вспомнить.
Придя в себя от изумления, я попытался вчитаться и вникнуть хотя бы во введение к этому научному труду, но безуспешно. Текст изобиловал большим количеством геологических терминов, абсолютно мне незнакомых. Уже на середине страницы я поймал себя на том, что не читаю, а бессмысленно вожу глазами по строчкам. Сделав еще несколько безрезультатных попыток, решил прекратить эти мучения, как в комнату вошел Минаев.
- Что читаем? – поинтересовался он, мельком взглянув на название книги. – Валентин Михайлович подкинул?
Я вкратце изложил суть событий, произошедших в его отсутствие.
- Больше не задавай ему вопросов, – посоветовал он. - А то заставит тебя прочитать всю его библиотеку и написать краткий реферат. Через это все молодые специалисты проходят, но тебе, я думаю, это ни к чему. А этот талмуд я ему потихоньку назад подкину.
Впоследствии он еще не раз спасал от наездов Шефа, который не то чтобы невзлюбил меня, но относился ко мне с большой прохладцей. Если я попадался ему на глаза, как он считал «шатающимся без дела», пихал мне всякую дребедень, начиная с «пойди принеси или отнеси чего-нибудь куда-нибудь» до написания писем, статей или предисловий по темам в которых я был не в зуб ногой. Изумленное выражение на моем лице «почему я?» и робкие попытки возразить, явно доставляли ему какое-то садистское наслаждение.
Виктор Михайлович начал перебирать бумаги на столе и, наткнувшись на что-то вызвавшее у него интерес, спросил:
- Как у тебя с английским языком?
Я гордо расправил плечи и заявил, что окончил английскую спецшколу, могу вполне сносно изъясняться и переводить, но со словарем.
- Отлично!
Он положил мне на стол красочные буклеты какой-то иностранной фирмы.
- Вот тебе проспекты. Займись, если получится, может выйти вполне приличная обзорная статья. Словари где- то в шкафах. Ну, а я побежал дальше.
Больше в этот знаменательный для меня день мы не виделись.
Я потратил час или больше на поиски словарей и, найдя их, уже хотел приступить к переводу, как в дверях появилась голова Бурлова:
- Ты чего сидишь? Шеф уже свалил! Можно уматывать! Давай быстро, а то мне еще подвал закрывать, – выпалил он.
Я не заставил себя ждать и уже через пять минут шел по направлению к ближайшей станции метро.
Так прошел и закончился мой первый рабочий день в буровом подвале. Настроение было тягостное, все увиденное и услышенное произвело на меня гнетущее впечатление и мое научное будущее рисовалось мне в черном цвете. Тогда я еще не знал, что пройдет совсем немного времени, и этот подвал станет для меня, как и для всех его обитателей, вторым домом на ближайшие несколько лет. Но это уже другая история.
«Талые» и «Мерзлые»
Лаборатория Саныча была самой старой, можно сказать отделообразующей. Когда-то весь отдел занимался подготовкой технического задания для создания буровой установки, инструмента и разработкой технологии бурения скважин большого диаметра в талых россыпях. Теперь установка и инструмент выпускались серийно, и ребята занимались, в основном, внедрением ее на производстве и разработкой технологии бурения применительно к каким-нибудь специфическим геологическим условиям, которые беспрерывно возникали на просторах нашей необъятной Родины. Шеф, который очень благоволил к этому коллективу, при приеме под свое научное крыло очередного аспиранта, являющегося либо главным инженером, либо начальником партии или экспедиции, обязательным условием ставил заключение договора на внедрение или разработку технологии на максимально возможную сумму и срок. Так что, «талым» работы хватало. А наша команда, «мерзлотников», находилась пока на стадии испытания и усовершенствования бурового инструмента, и разработки технологии бурения. В общем, мы сидели, как сейчас говорят, на бюджете, что давало определенную свободу в финансировании и во времени. Отчитывались мы за свое наукотворчество раз в году, а в остальное время отписывались разными письмами, «миниотчетами», докладными, короче в той форме, которая была необходима министерству.
Работу в отделе можно было разделить на три этапа: первый – это подготовка к полевым работам, он обычно начинался с середины марта; второй – непосредственно сами полевые работы, период с мая по сентябрь, так как местами проведения были районы Дальнего - Востока, Сибири и другие «не столь отдаленные» места; третий – обработка полученных материалов в процессе полевых работ, написание и защита отчетов – октябрь – февраль. Как раз именно в этот отрезок времени я и приступил к своей научной деятельности.
Игорь Владимирович Холоднов, к.т.н., ведущий научный сотрудник, потомственный интеллигент (такие в буровой среде встречаются крайне редко), эрудит, действительно вышел на работу на третий день после моего прихода и начал вводить меня в курс дела, чем спас от тоски и не дал впасть в пьянство с ежедневно искушающим меня Бурловым. С Игорем у нас с первых дней знакомства сложились если не дружеские, то приятельские отношения точно. Может быть в силу небольшой разницы в возрасте, но скорее всего, сыграло то, что мы были очень схожи по характеру. Оба имели тягу к разным колкостям и шуткам, которые отпускали в адрес окружающих и друг друга тоже, причем без всяких обид. В общем, имели нормальное чувство юмора, которое всегда сближает людей.
Первым делом Холоднов поинтересовался, умею ли я играть в настольный теннис? И это был не праздный вопрос, так как все сотрудники, за исключением завлабов и Шефа, в обеденный перерыв резались в теннис с таким неистовством, что казалось от результатов этого спортивного мероприятия зависит их дальнейшая судьба. Страсти разгорались нешуточные, вплоть до оскорблений и ругани, с метанием друг в друга ракетками. Я же имел небольшой опыт игры в детстве и более или менее достойно смог выглядеть только через год упорных тренировок в паре с терпеливым Холодновым в моменты отсутствия основных игроков.
В течение дня, Игорь, в легких и непринужденных беседах, рассказал мне, чем я собственно буду заниматься, и ответил на все интересующие меня вопросы. После этого он посчитал, что я вполне подготовлен к самостоятельной деятельности и дал мне первое задание.
- Вот здесь замеры параметров и показатели режимов бурения по двум скважинам, пробуренным разным инструментом, – произнес он, кладя мне на стол замасленную, со следами глины амбарную книгу. – Нужно провести анализ, построить графики и сочинить пояснительную записку. За образец можешь взять наш последний отчет.
Он показал рукой на один из шкафов, первая полка которого была уставлена толстыми, отпечатанными на машинке, трудами в разноцветных переплетах. Я нашел «последний», и углубился в поиск необходимых мне образцов. Разобраться в этом море словоблудия и переливания из пустого в порожнее было очень сложно. Взяв за образец несколько графиков, я решил пойти своим путем, не обращая внимания на лежащий передо мной труд. Составив два графика, из которых, по-моему мнению, было все понятно, и написав несколько фраз, заканчивающихся безапелляционным выводом какой инструмент лучше применять, я положил свое детище на стол Холоднова, и с чувством выполненного долга удалился в курилку.
В качестве курилки использовался, так называемый, «кафельный» зал. Большое помещения, площадью около тридцати квадратных метров, стены и пол которого были отделаны кафельной плиткой. Это было самое светлое помещение в подвале. Три больших окна давали столько света, что днем, даже зимой, свет не включали. Здесь проводились все обеденные турниры по теннису, а также защиты отчетов и большие застолья по каким-либо особым случаям.
Я не успел сделать и двух затяжек, как передо мной нарисовался Игорь и, ехидно улыбаясь через свои седовласые усы, сообщил:
- Да, лихо ты справился с заданием.
Услышав похвалу в свой адрес, я обрадовался и смело посмотрел ему в лицо.
- Только эту объективку для передовиков производства можешь отнести в туалет, – продолжил он, все с той же ехидной ухмылкой. – У нас, брат, наука! Любое предположение, а уж тем более вывод надо хотя бы словесно обосновать. В общем, как в том анекдоте: надо подробно описать, зачем кошка полезла на крышу и как она это сделала, а дальше, почему упала, и как врачи боролись за ее жизнь. А в нашем случае, только в результате непомерных усилий врачей она осталась жива, и указать, какие будут ей необходимы процедуры, а может даже операции повышенной сложности с риском летального исхода. Понял?
Я понуро кивнул головой. Так мне преподали первый урок научной казуистики, основными правилами которой я овладел вполне сносно на второй год работы в отделе.
Мы уже заканчивали перекур, как в «кафельном» зале появился Минаев:
- Все курим, а дело стоит!
- А мы как раз по делу и беседуем, - отрапортовал Холоднов.
- Пойдем, есть разговор.
Они проследовали в лабораторию. Я решил, что мое присутствие будет лишним и снова закурил.
Внезапные появления нашего завлаба и его каждодневные отлучки были вызваны тем, что он совмещал научную деятельность с общественной работой. Последняя отнимала у него основную часть рабочего времени и занимала немалую толику личной жизни. Он был секретарем парторганизации института. Это очень раздражало Шефа, так как Виктор Михайлович попадался ему на глаза в лучшем случае два, три раза в неделю и объяснялись они, как правило, на ходу. Минаев либо забегал на минутку, либо срочно покидал отдел по вызову директората или райкома. Поэтому зайдя в нашу комнату, я как раз и услышал обрывок фразы на эту тему, обращенную к Холоднову: «…надеюсь, ты понимаешь, что Хлебников нам ничего не спустит, и отнесись к этому делу со всей ответственностью». Увидев меня, Виктор Михайлович слегка просветлел лицом и произнес:
- Между прочим, завтра выходит Серега. В основном будем все в сборе, так что можем отметить твой выход на работу, как вы на это смотрите?
Мы с Холодновым одобрительно закивали:
- Вот и отлично, давайте где-нибудь часиков в пять. Думаю, я уже освобожусь.
- В пять так в пять, но ждать тебя мы не будем, – попытался съязвить Игорь.
- Надеюсь, ты понимаешь какие в этом случае могут быть последствия, – уже в дверях, улыбаясь, парировал Минаев.
Сергей Анатольевич Кристовский, высокий, цыганистого вида парень (на тот момент ему было слегка за тридцать) числился в лаборатории старшим инженером и полностью соответствовал занимаемой должности. Сергей был крайне немногословен, страшно не любил всякую писанину и к научной деятельности относился с прохладцей. Но в технических вопросах Кристовский был дока и мог в полевых условиях починить любой двигатель, разобрать и собрать компрессор, отремонтировать буровую и делал это, практически без посторонней помощи. В поле он был незаменим. При написании отчета, Серега также мог себя оказать, так как обладал феноменальной памятью и описывал в деталях работу разного бурового снаряда в процессе бурения не только по дням, но и по часам.
На следующий день я опоздал. Быстро проскользнув по коридору, влетел запыхавшись в комнату, гремя двумя литрами водки и несколькими бутылками минералки. Игорь был уже на месте и, не без удовольствия, принялся изучать содержимое моей сумки. Прежде всего, была дана команда, убрать в шкаф одну литровую бутылку водки. Я воспринял это с пониманием, так как сам пребывал в сомнениях, не много ли я купил, но Холоднов сразу их развеял:
- Купил ты все правильно, но начальству лучше весь объем не показывать, так будет всем спокойней, – и добавил в приказном тоне. – Без моей команды не доставать!
После чего приступил к осмотру закусочной составляющей, состоящей из тещиных пирожков, салатов, домашних солений и прочих сыров, колбас и ветчин. Причмокнув от удовольствия, он подытожил:
- Под такую закуску можно и три литра уговорить!
Закончив досмотр, мы отправились размещать все это богатство в холодильнике.
По возвращению, мы обнаружили Серегу Кристовского, сидящего за своим столом и с умным видом перебирающего какие-то бумаги.
- Здорово! Однако опаздываем, – бросил в его сторону Игорь, так как будто они расстались вчера, а не месяц назад. Из чего я сделал ошибочный вывод, что между ними, возможно, какая-то кошка пробежала. Но уже через пять минут они, по-дружески, весело, обменивались впечатлениями об отпуске. Просто Холоднов никогда не опаздывал на работу сам и терпеть не мог, когда это делали другие, основываясь на том, что уж к половине десятого утра (время начала работы) каждый имеет возможность прибыть точно, и в общем был прав.
Закончив описание прекрасно проведенных дней на лазурном берегу Черного моря, Игорь, вспомнил про меня, сидевшего уткнувшись в знатный «последний» отчет:
- Да! Серега, это наш новый сотрудник, Сорокин Андрей!
Мы пожали друг другу руки и, как по команде, опять уселись за свои столы. На какое-то время в комнате воцарилась тишина, которую прервал влетевший Бурлов. Буркнув мне и Холоднову что-то вроде «здрасте», с криком: «Серега! С выходом!», кинулся обнимать Кристовского. Дабы не допустить дальнейших бурных проявлений любви в свой адрес, Сергей Анатольевич вывел Бурлова на покурить.
Вернулся он минут через пять, сияющий как майская лужа. Игорь сразу понял суть происходящего и заявил:
- Серега, ты там с «талыми» не гоношись. Андрей сегодня проставляется, и Минаев обещал быть. Ты знаешь, как он любит, когда ты с ними «отдыхаешь».
- Да, мы по чуть-чуть, винца бутылочку с Василечем решили взять, с выходом, – попытался оправдаться Серега.
- Знаю я эти ваши «по чуть-чуть», – не унимался Холоднов. – Там скоро будет полный сбор: Орленков на месте, а Смерницкий с Рединым уже на подходе, а чем это кончается, ты лучше меня знаешь. Не хочешь неприятностей, лучше потерпи.
Анатолич неприятностей не хотел, но на выпивку был настроен уже конкретно. Тем более он понимал, что Бурлов не тот человек, который после похода в магазин, сядет и будет любоваться принесенным напитком, а, как уже не раз бывало, выжрет его в одиночку.
- А насколько намечено? - с надеждой поинтересовался он.
- На пять, если только Витя не опоздает, – отчеканил Игорь. Серега понял, что избежать принятия минимум двух стаканов барматухи ему не удастся, так как часы показывали всего половину первого.
Я продолжал корпеть над вчерашним Холодновским заданием, с которым у меня по-прежнему ничего не клеилось. Выручил меня Кристовский. Слегка взбодренный порцией, судя по запаху, какого-то дешевого портвейна, подошел ко мне и тихо спросил:
- Над чем трудимся?
Я вкратце изложил ему суть проблемы.
- Обычное дело, – сделал он вывод, листая отчет и что-то помечая карандашом на полях. После небольшой паузы начальственным тоном продолжил:
- Значит так, вступление перепишешь отсюда, нормальное описание графиков здесь, тем более, что они похожи, а заключение можешь взять из этой статьи.
Он дал мне какую-то брошюру, заложенную бумажкой на нужном месте.
- Пометки мои в отчете сотри потом.
- Так это же откровенный плагиат, – робко попытался возразить я, в душе понимая, что это единственный выход из создавшегося положения.
- Какие ты слова-то знаешь. Не хочешь, рожай сам. Но это, видимо, очередная отписка для Шефа или для министерства о проделанной работе. Толком читать никто не будет, а уж тем более сравнивать со старыми отчетами и…., - его речь была прервана каким-то шумом и гомоном, донесшимся из коридора. Серега в два прыжка оказался за дверью, а через секунду оттуда уже доносились радостные приветствия:
- О-о-о! Крис, ты уже тут?
- Вовка, здорово, как отдохнул? – и так далее.
Такие бурные эмоции при встрече были оправданы, так как сотрудники отдела могли не видеться по полгода: три, четыре месяца – поле, затем недельки две на оформление отпуска, сдачу авансовых отчетов, получения зарплаты за период проведения полевых работ и отпускных, ну и, наконец, сам отпуск, ровно месяц.
Бубнение и гул, в которые плавно перетекли восторженные возгласы, поначалу доносились из курилки, но потом переместились в лабораторию Орленкова и превратились во взрывы животного хохота и тосты, содержащие легкую матерщину. Из последнего явно следовало, что у «талых» состоялся полный сбор, и они неприминули это дело отметить.
До прихода Минаева оставалось почти два часа, и я решил попробовать написать хотя бы вступление по предложенному Серегой сценарию, тем более что мне никто не мешал. Судя по возгласам продолжавшим доноситься из-за стенки, Кристовский по-прежнему гостил у «талых», а бдительный Холоднов отбыл в главный корпус разбираться с бухгалтерией.
Сначала я видоизменял каждое предложение, переписываемое из отчета, меняя местами слова или заменяя некоторые, но так чтобы смысл написанного оставался прежним. Потом плюнул, и начал передирать все слово в слово, выкидывая лишь некоторые предложения или опуская небольшие абзацы. Я так увлекся, что не заметил, как пролетело время, и в помещении появился Минаев.
- Привет! Где все? – бросил он с порога, даже не глядя в мою сторону, и кинулся к телефону. От неожиданности, я несколько секунд соображал, что ответить, но Михалыч начал кому-то звонить и ответ был на время отложен. Когда он положил трубку, в дверях уже стоял Холоднов с довольным видом. Поход в бухгалтерию пополнил его, значительно опустошенный за время отпуска, кошелек.
- Витя, привет! – произнес он. - Я смотрю, ты даже раньше освободился? Больше никуда не пойдешь? Можем начинать?
- Да, думаю, можем, – задумчиво произнес Минаев, изучая какую-то бумагу. - А Серега вышел на работу?
- Вышел, вышел, – подтвердил Игорь и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул головой на противоположную стенку. Холоднов все понял, беззвучно матюгнулся, и выскочил из комнаты.
Еще одной отличительной чертой наших лабораторий было распитие спиртных напитков. Не то чтобы у нас вообще не пили, пили и достаточно часто и по любому поводу, но это никогда не переходило в запои, что нельзя сказать про «талых». Поэтому еще одно название, которое закрепилось за этим коллективом, было – «пьяная» лаборатория.
Усилиями Холоднова, Серега был извлечен оттуда и водружен на свое рабочее место. Состояние его можно было определить, как средней тяжести. Он мог ходить, стоять, сидеть и любой, кто был с ним не знаком, даже не заподозрил бы что он что-то выпил. Но говорить он не мог вообще, мог только односложно отвечать на вопросы: - да; нет; не хочу; покурим; наливай, или мотать головой. В такой вот манере он и провел беседу с Минаевым:
- Привет, Серега! Рад тебя видеть! Хорошо отдохнул?
- Да, – утвердительно произнес он.
- Значит готов к трудовым подвигам? – продолжил свой допрос Михалыч. Серега утвердительно кивнул.
- Ты в курсе, что у нас в октябре защита отчета по второму этапу? Если защитим на отлично, Борисов обещал премию.
Пауза.
- Это хорошо, – выдавил из себя Серега и слегка поник головой, видимо его состояние начало переходить в более тяжелую стадию.
- Покурим? – вдруг резко встрепенувшись и, с надеждой глядя на Минаева, быстро произнес он.
- Ну, покури, покури, – разрешил Михалыч. Продолжение беседы не имело смысла, так как степень опьянения Кристовского им была уже достаточно точно определена.
Пока проистекал этот практически односторонний диалог, мы с Игорем накрыли поляну и терпеливо ожидали команды к началу застолья, борясь с обильным слюноотделением. От тещиной стряпни начал исходить неимоверно аппетитный запах, который заполнил всю комнату.
- Знатный стол, – оценил наши старания Минаев. - Сереге много не наливать, он уже хорош. Да, Игорь, и проследи, пожалуйста, чтобы потом их с Рединым на подвиги не потянуло. В общем, чтобы домой он поехал.
Младший научный сотрудник Владимир Петрович Редин был худощавым блондином, среднего роста, лет так тридцати двух отроду или чуть больше. С виду он мне напоминал бравого ковбоя из старых вестернов, так как носил, почти всегда, потертые джинсы, а по осени широкополую шляпу, что очень гармонировало с его аскетической внешностью. Работал он уже многие годы под руководством Орленкова, хотя иногда, казалось, что все наоборот. Уж больно большое влияние он имел на слабохарактерного Саныча и, последний, не раз, на мою бытность, делегировал ему свои полномочия завлаба. С его мнением считались Хлебников и Минаев, и единственного, неостепененного, приглашали на закрытые ученые советы. Защититься он мог уже давно, но этому мешали его излишества в выпивке и загулы, а основным партнером в этих бесчинствах был его друг и однокашник по вечернему отделению института Серега Кристовский. Серега, по натуре, был умеренный выпивоха, но в тандеме с Рединым мог войти в такой штопор, из которого его потом вытаскивали всем отделом, о чем, собственно, и беспокоился Минаев.
К нашему столу были приглашены Хлебников и Орленков. Оба уже тоже были слегка навеселе, и, переминаясь с ноги на ногу, всем своим видом показывали, что пора начинать. Под водку на столе были поставлены граненые стаканы, которые Холоднов по одному пододвинул к каждому из присутствующих и только после этого приступил к разливу. Шефу он налил стакан по риску, как тогда говорили, то есть полных двести пятьдесят грамм. Хлебников пил водку только стаканами и даже, если такая емкость отсутствовала на столе, для него граненый всегда находили. Остальным налили грамм по пятьдесят, кроме Сереги, ему от силы двадцать. Слово взял Шеф:
- Ну, что же, – прокашлявшись, произнес он. – За нашего нового коллегу.
Все ждали продолжения, но он, не чокаясь, опрокинул стакан во внутрь, смачно крякнул и закусил пирожком, запихав его целиком в рот. Все последовали его примеру, но предварительно сдвинули стаканы и произнесли какие-то не совсем внятные пожелания в мой адрес. Больше в этот вечер обо мне, в виде напутствий, а уж тем более тостов, никто не вспоминал.
Хлебников закурил (только ему, по молчаливому согласию всех сотрудников, разрешалось курить во всех помещениях подвала) и пустился в философские рассуждения на тему дальнейшего процветания отдела и золотодобывающей отрасли в целом. Но Минаев, со свойственным ему тактом, мягко и корректно спустил его на землю:
- Валентин Михайлович! Мы всем сердцем поддерживаем это, но все-таки как обстоит дело в плане допфинансирования моей и Орленкова основной темы? – при этих словах Саныч одобрительно крякнул. - Может нам с Борисовым подключиться?
- Подключайтесь, - жуя очередной пирожок, одобрительно произнес Шеф.
Минаев и без данного согласия мог решить этот вопрос, но проблемами финансирования всегда занимался Хлебников единолично и не безуспешно. Лишь в последние год, полтора система начала сбоить, так как его друзья из министерства потихоньку уходили на пенсию. Но Шеф не сдавался, и на вопросы Минаева касающиеся денег всегда отвечал: «Ну, Виктор, к чему эта суета. Я со всеми переговорил, озадачил, люди работают». В этот раз он сдался и, как говорится, развязал ему руки. Виктор Михайлович был очень доволен, и начал сыпать политическими анекдотами не первой свежести, над которыми все громко смеялись, в том числе и я.
Шеф взглядом оценил оставшуюся в бутылке водку и количество пьющих, слегка погрустнел, так как понял, что второй стакан здесь ему точно не нальют, взял еще пару пирожков, промямлил что-то вроде «сейчас приду» или «отойду» и с этим убыл.
Кристовский улегся на свой письменный стол, положил голову на руки и через секунду захрапел. Разлив на четверых оставшуюся водку и, выпив под какой-то дежурный тост касающийся прекрасной половины человечества, мы дружно пошли курить.
- Теперь, надеюсь, ты понял, почему я убрал один пузырь? – отведя в сторону, тихо спросил Игорь. - Шеф может легко выпить три стакана, а раньше, говорят, до шести доходило. Да и не ушел бы он так быстро, это нас Орленковцы выручили. Думаю, пару стаканчиков красненького они ему налили… - он хотел еще что-то добавить в отношении алкогольных пристрастий Хлебникова, но в этот момент к нам подошел Минаев:
- Игорь! Я домой собираюсь, хочу хоть один день почти вовремя с работы придти. Вы здесь особо не загуливайте. Завтра, во второй половине дня, Борисов ждет тебя с докладной запиской, – при этих словах Холоднов с ехидцей посмотрел на меня. – А ее еще у Шефа надо подписать. А это, сам знаешь, процесс не быстрой.
Игорь кивнул головой в знак согласия со всем выше сказанным.
- Да, и не забудьте отправить Анатолича домой, как проспится, – добавил он, пожимая нам на прощание руки.
После ухода Михалыча, мы с Игорем извлекли из заначки заветную бутылку и накатили по одной, потом по второй и, впав в пьяную благость, завели разговоры на отвлеченные темы. Продолжалось это не долго. На пороге комнаты появился уже изрядно поддатый Орленков и радостно сообщил:
- Шефа, наконец-то, домой отгрузили, – и присоединился к нам.
Мы только успели втроем выпить и закусить, как в комнату вбежал Редин и сразу бросился тормошить блаженно спящего Серегу:
- Крис, вставай!
Серега сопротивлялся, как мог, отмахиваясь руками от назойливого друга.
– Вставай, говорю! – не унимался Редин. – Сейчас Бурлов из магазина придет. Третьим будешь?
Серега промычал что-то в ответ, положил голову на руки и тихо засопел. Редин вознамерился продолжить побудку друга, но Холоднов одним движением руки усадил его за стол:
- Оставь его, пусть спит. Мне его домой еще надо отправить, а то завтра Минаев башку открутит. А ты, выпить с нами хочешь?
Не дожидаясь ответа, Игорь плеснул водки в стоящий рядом пустой стакан. Мы выпили, потом еще, покурили и опять выпили. Несмотря на изрядное подпитие, я как-то умудрился познакомиться с Рединым, и даже о чем-то с ним поговорить, и еще с каким-то, вдруг откуда-то возникшим за столом, молодым пухленьким парнишкой из их лаборатории, имя которого я тогда не запомнил. Бутылка окончательно опустела, а закуска была практически съедена, и народ уже начал собираться домой. Но все это нарушил Бурлов вернувшийся из магазина.
Последнее, что отложилось у меня четко в памяти, это Сергей Васильевич Бурлов, стоящий в центре нашей комнаты, с двумя бутылками по 0,75 л какой-то барматухи, и орущий во все горло:
- Я, как последний дурак, поперся в магазин, а они тут без меня пьют и жрут. Меня не подождали, поэтому мне полагается штрафная! – заключил он. Возражать ему никто не стал и все, не исключая меня, приняли активное участия в распитие принесенного им напитка.
Последующий промежуток времени практически не зафиксировался в моей памяти, лишь некоторые обрывки фраз, мелькание лиц и властный голос Холоднова, повторяющий многократно одну и ту же фразу: « Андрюш! На выход». Очнулся я на улице, идущим под руку с Игорем. Холоднов что-то нравоучительно говорил на тему о вреде питья всякой дряни после обильного принятия на грудь водки. Я немного протрезвел и спросил:
- А, сам то ты, что не пил?
- Практически нет, так, пригубил. Я эту гадость пью только в поле или когда вообще больше нечего пить, но очень хочется, что и тебе советую, – абсолютно трезвым голосом ответил он. Я хотел сказать, что уже со студенческих лет не пил ничего подобного, но решил не продолжать эту тему, которая одними воспоминанием вызывала у меня легкую тошноту и головную боль, и поинтересовался:
- Где мы находимся?
- Гуляючи двигаемся к метро! Отрезвляемся, знаешь ли, – весело ответил Игорь. Наша беседа и прогулка продолжались еще где-то не менее часа, что дало мне возможность придти в себя и прибыть домой, хоть и поздно, но зато в приличном состоянии. Это был первый, но не последний случай, когда я был полон благодарности Игорю Владимировичу за чуткое отношение ко мне.
На следующий день, несмотря на не вполне бодрое состояние духа и тела, я прибыл на работу почти на час раньше. Дверь в подвал была открыта. Я проследовал в нашу комнату, разделся и, с удивлением, обнаружил полное отсутствие каких-либо признаков вчерашнего гульбища. «Ничего себе! Когда успели все убрать», подумал я. Оказалось, что в этом не было ничего особенного, просто еще одной характерной чертой Холоднова была привычка никогда не оставлять за собой «следов преступления». Без приведения помещения в первозданное состояние, он никогда не покидал подвал. Так было и на этот раз.
Почувствовав облегчение от того, что мне не надо кидаться мыть посуду и спешно выносить мусор, так как именно это было причиной моего столь раннего прихода, я спокойно проследовал в курилку.
Войдя в «кафельный» зал, я застыл в изумлении от увиденного. Попыхивая папироской типа «Беломорканал», посередине комнаты стоял Сергей Васильевич Бурлов. Из одежды на нем были черные семейные трусы, майка непонятного цвета и ботинки, одетые на босу ногу. Повернувшись ко мне, он удивился не меньше меня, и без всяких приветствий выпалил:
- А ты чего приперся, сегодня же суббота?
- Не знаю, с утра вроде четверг был, а субботу, вроде как, на послезавтра обещали. Хотя, если с Шефом согласуешь, то пусть будет суббота, после вчерашнего банкета, я буду только рад, – попытался съязвить я.
- Хорош острить. Чего, точно, что ли четверг?
- Да, точно, точнее некуда, – уже вполне серьезно подтвердил, видя как он занервничал.
- Ох, ё моё! Как это я на целых два дня просчитался, сейчас же…,- не закончив фразу, он выбежал в коридор с криками: «Мужики! Подъем! Сегодня оказывается ещё только четверг!». В ответ раздалось:
- Как четверг? Ты же вчера весь вечер на себе рубаху рвал и орал, что завтра суббота и можем спокойно гулять, хоть до утра. А теперь что? – по голосу я тогда еще не мог определить, кто это произнес, а проявлять излишнее любопытство не стал.
- Ну, просчитался немножко, что теперь делать? Не волнуйтесь, сейчас за пивком сбегаю. Я вас на ноги быстро поставлю, – пытался как-то сгладить сложившуюся ситуацию Бурлов. Я поспешил удалиться к себе в комнату и продолжил написание докладной записки. Было слышно, как несколько раз хлопала дверь в туалет, кто-то чистил зубы, а потом брился электробритвой, затем все стихло. Подождав несколько минут и удостоверившись, что действительно всё успокоилось, решил опять посетить курилку. В коридоре меня чуть не сбил с ног Бурлов, тащивший куда-то два свернутых в трубочку геологических спальных мешка, обшарпанную сковородку и изрядно помятую алюминиевую кастрюлю, еще пахнущую вермишелевым супом из пакетика.
Ночевка в подвале после таких пьянок, была делом обычным, но руководством, мягко говоря, не поощрялась, поэтому Василич и пытался до прихода Шефа все убрать, да еще постараться успеть сгонять в магазин.
Бросив свою поклажу в каморку, где хранились также давно списанные телогрейки, геологические костюмы и какая-то утварь больше не пригодная в поле, но широко используемая сотрудниками отдела в «научных исследованиях», он развернулся ко мне и спросил:
- Пиво будешь?
- Нет, мне до двенадцати надо записку закончить, так что я пас, – тоном, не терпящим возражений, ответил я.
- Ну, тогда, может, нам добавишь? – в его голосе слышались нотки мольбы и одновременно надежды. Я не стал его разочаровывать, залез в карман, сгреб там всю мелочь и высыпал ему в руку. Он развернулся и кинулся к выходу, а я пошел на свое рабочее место.
Холоднов появился, как и положено, в девять с небольшим. Поздоровался, прошел к своему столу и, удобно устроившись в кресле, поинтересовался:
- Ну, как самочувствие?
- Нормально, – ответил я тоном, подразумевающим, что дальше на эту тему распространяться не собираюсь. Игорь понял и решил перейти к делу:
- Ты особо не торопись с запиской. Борисов сегодня весь день на совещании в министерстве, а завтра, наверняка, завотделов соберет. Так что денёк другой у нас еще есть в запасе, – с этими словами он достал газету и углубился в чтение.
Записку я к двенадцати все-таки осилил, несмотря на бесконечные заходы Шефа с вопросами сначала, где Минаев, а потом когда он будет и Орленкова, с воспоминаниями о том, как классно вчера погуляли. Холоднов быстро пробежал её глазами, ненадолго остановился на анализе графиков и достаточно подробно изучил заключение, после чего изрек:
- Ну что же, для второго раза уже вполне прилично. Кое-что подправить, конечно, надо, но за основу, я думаю, сойдет.
Он отложил мою писанину на край стола, и мы пошли курить. В курилке я робко поинтересовался причиной отсутствия Кристовского и получил более чем исчерпывающий ответ:
- С Серегой все нормально. Несмотря на его отчаянное сопротивление, я вчера умудрился запихнуть его в такси и отправить домой. До дома он доехал. Утром позвонил мне и взял отгул. Чего-то ему там надо перевести сестре, но я думаю, что после вчерашнего он просто с Минаевым не хочет встречаться. Да оно и к лучшему. Вон у Орленковцев продолжение банкета, Серега неминуемо туда бы залетел. Завтра уже угомонятся или деньги закончатся.
И, действительно, угомонились, но, как оказалось, не все. Утром, проходя мимо «талой», через полуоткрытую дверь увидел Бурлова распивающего чай с каким-то не знакомым мне мужиком, при этом из комнаты почему-то исходил запах все того же дешевого портвейна. На столе стояли два стакана, заполненные наполовину темно-коричневой жидкостью, с виду напоминавшей чай. Чуть в стороне стоял заварочник и электрочайник, испускающий из носика дымящиеся струйки пара. Помешивая ложечками содержимое в стаканах, периодически прихлебывая и доливая из заварочника, мужики мерно вели беседу, которую прервал внезапный приход Орленкова:
- Привет! Вы чего тут делает? – с порога спросил он.
- Да, вот чайком балуемся. Товарищ из горного отдела зашел. У них там проблемы с экспериментальной частью, размышляем, чем сможем помочь.
- Кому помочь? С чем помочь? – по инерции, не вникая в суть проблемы, спросил Саныч, усаживаясь за свой стол. На некоторое время забыв о них, он углубился в разбор бумаг, но почуяв знакомый запах, грозно спросил:
- Слушай Бурлов! А чегой-то у нас портвейном воняет? – при этих словах мужики быстро долили оставшееся из заварочника и залпом выпили. Затем товарищ из горного отдела накинул на себя пальтишко и метнулся к выходу.
- Да это со вчерашнего еще не выветрилось, – невозмутимо ответил Бурлов, тоже пытаясь натянуть куртку, понимая, что скандал не минуем. Но Орленков уже стоял у шкафа, отделявшего двух недавних собутыльников от остальной части комнаты, и нюхал стакан:
- Какое, на хрен, не выветрилось! Это свежак! – буквально взревел он. – Я вчера русским языком сказал, что закончили и до защиты отчета никаких пьянок! А ты что устраиваешь?
- Ну, Володь! Человек нам помог, должен я был его как-то отблагодарить, – пустился в пререкания Василич, пытаясь протиснутся в маленький просвет между шкафом и столом, оставленный Орленковым.
- Кто помог? Чем помог? Бутылку тебе помог купить? Чего ты тут ахинею какую-то несешь, – не унимался Саныч.
Бурлову наконец-то удалось прорваться к выходу, и уже из коридора он произнес тоном праведника:
- Ну, не знаю Володь, как мы дальше будем работать. Люди нам помогают, а мы их даже по-человечески отблагодарить не можем. Пойду хоть провожу его что ли.
- Давай вали! И чтоб я тебя сегодня здесь больше не видел, – крикнул вдогонку Орленков.
Василич только этого и ждал. Он пулей вылетел из подвала, в надежде догнать своего приятеля, при этом чуть не сбил с ног спускающегося по лестнице в подвал Хлебникова. Шеф было сделал попытку его остановить, но остановить Бурлова догонявшего, как минимум, стакан красного, а то и, поднимай выше, водочки, было не реально. Раздраженный таким началом рабочего дня, Валентин Михайлович, не раздеваясь, зарулил сразу в комнату к Орленкову:
- Здравствуйте Владимир Александрович! – растягивая слова и кривляясь, начал он. - Это по какому-такому срочному делу так спешат ваши сотрудники, что ничего вокруг не замечают, да еще и людей с ног сшибают?
- А, что вы хотите от Бурлова, Валентин Михайлович, – сразу сообразив о ком идет речь, начал оправдываться Саныч. - Если ни свет, ни заря, а он уже портвейн хлещет, да еще и собутыльника с собой приволок, этого, ну как его, забыл фамилию, да вы знаете его, седой такой у горняков техником или лаборантом числится. Короче выгнал я обоих.
- Молодец! Правильно. Наводи порядок, давно пора, – уже не кривляясь, но с издевкой продолжил Шеф. – Там за мной еще двое твоих с опухшими мордами шли не спеша. Ты с ними тоже разберись. Опоздание минимум на двадцать минут.
И он проследовал в свой кабинет.
Всю эту картину я наблюдал, стоя на пороге курилки. Когда за Шефом закрылась дверь, смеясь, вошел в нашу комнату. Серега с Игорем сразу заинтересовались причинами моего бурного веселья. Я, как мог, в красках описал картину «Чаепитие в Мытищах» с участием Бурлова и седовласого «горняка» и мы уже все вместе поржали. Больше никаких знаменательных событий в этот день не произошло.
С понедельника начиналась новая неделя, которая, судя по общему настрою отцов-командиров, должна была ознаменоваться трудовыми подвигами. Мое знакомство с коллективом состоялось, и я был вполне готов к дальнейшей научной работе.
Научная деятельность
Защита отчета у нашей лаборатории по графику должна была состояться в первой декаде октября. Мы работали достаточно спокойно, так как материалов, полученных за два полевых сезона, вполне хватало, и нужно было их только обработать и грамотно преподнести, что нельзя было сказать про «талых». У них было два отчета, и интервал между защитами составлял чуть меньше месяца. Защита первого, по договору с какой-то экспедицией Хабаровского края, была намечена на конец сентября, а промежуточный отчет по бюджетной теме на третью декаду октября. Причем на первое мероприятие ожидалось прибытие целой делегации во главе с начальником экспедиции, так как содокладчиком по этой теме был их главный инженер, аспирант Хлебникова. Одна глава отчета являлась теоретической частью его диссертации.
Орленковцы держались, никто не пил, даже Бурлов. Но иногда, в конце дня, от него пивком все-таки попахивало. Редин периодически пускался на провокации типа:
- Ну, что «мерзлые», еще не совсем замерзли, может по стаканчику?».
Мы все хором отвечали:
- Если угощаешь, то давай!
- Ан нет, нельзя, вот отчет защитим, тогда и угощу.
Работа в «талой» кипела вовсю. Саныч, периодически, на повышенных тонах кому-то что-то объяснял или вкладывал за нерадивость. Шеф тоже не оставлял их без внимания, вызывая то Орленкова, то Редина или вместе ежедневно с докладом, как идут дела.
Нормальный ритм работы нашей лаборатории был нарушен Хлебниковым, который, войдя в комнату с видом прокурора, сообщил:
- Вы, что о себе думаете? Мне сейчас звонил Борисов, где докладная записка? Вы её еще две недели тому назад должны были представить, – и вышел, громко хлопнув дверью. Холоднов слегка побледнел и пристально посмотрел на меня. Я было уже открыл рот, чтобы напомнить ему события того дня, но он махнул в мою сторону рукой и промямлил:
- Да помню я, помню! А вот куда я её потом дел, ты не помнишь?
- Положил на край стола.
- Какого стола?
- Своего стола.
Игорь начал лихорадочно рыться в бумагах на столе, ящиках, а затем перешел к стоящему рядом шкафу. После пяти минут безуспешных поисков, вконец расстроившись, он решил пойти курить. Но тут его внимание привлекла куча исписанных листов, лежащая на столе Кристовского. Серега уже собирался использовать их под черновики.
- Ты зачем её взял? – радостно закричал Холоднов.
- Ничего я не брал! Это на полу валялось. Я просто поднял, думал, забыли выкинуть, – начал оправдываться Серега.
- Молодец что не выкинул. Можно сказать нас спас.
После перекура Игорь сначала углубился в чтение, а потом начал лихорадочно что-то писать, по ходу кромсая ножницами мою писанину и вставляя вырезанные куски в свой текст. Через полтора часа непрерывного творчества с использованием методов хирургии, записка, значительно увеличившаяся в объёме, была готова. В этот момент появился Минаев. По выражению на лице было видно, что он сильно не в духе:
- Холоднов, мать твою! Меня сейчас Борисов вызывал …..
Игорь не дал закончить ему фразу:
- У нас все готово! Ну, забыл, забыл, с кем не бывает, – произнес он с заискивающей улыбкой, и протянул ему рукопись.
- Вот я тоже забуду внести твою фамилию в список на премию.
- Это будет жестоко и несправедливо по отношению ко мне.
- Нормально это будет, – подытожил, уже немного подобревший Михалыч.
Прочитал он написанное достаточно быстро, что-то поправил, сделал несколько пометок на полях и заключил:
- Ладно, сойдет. Детально изучать у меня нет времени. Исправьте то, что я пометил, и отдавайте печатать, ну а потом Хлебникову на подпись.
Все документы, а также отчеты печатались вручную на печатных машинках. В отделе этим занимались: Маша, миловидная девушка лет двадцати, апатичное и меланхоличное существо, но исполнительная и достаточно работоспособная, и Елена Федоровна Салохина, дама предпенсионного возраста. Между собой её называли «жаба» Федоровна. Была она патологически жадная, но безотказная, особенно если нужно было что-то приготовить из еды или убраться после крупной гулянки. Именно ей и отдал наш труд Холоднов, так как Маша пахала на Орленковцев, не отрывая головы от машинки. Пока печаталась записка, Минаев решил произвести инспекцию, как обстоит дело с отчетом:
- Так, Холоднов, докладывай, что у нас готово по отчету, и чем занимаетесь на сегодняшний день?
- Основная часть готова давно, это ты знаешь, осталось её только дополнить материалами этого полевого сезона. Серега заканчивает вступление и техническую часть, а Андрей занимается таблицами, графиками и их анализом.
Я в подтверждение его словам с умным видом закивал, хотя у меня там еще даже конь не валялся
- В общем, на той неделе печатаем и рисуем плакаты для доклада.
- Ясно, а Зайков у нас, как обычно, прохолождается?
- Нет, я его в библиотеку отправил. Пусть что-нибудь новенькое для введения нароет, а то каждый год одно и тоже пишем. Заодно список используемой литературы обновит.
- Ну и бог с ним, с паршивой овцы хоть шерсти клок, – подвел итог дознанию Михалыч.
За прошедшее время со дня моей «прописки», отдел пополнился еще несколькими, вышедшими из отпуска, сотрудниками, одним из которых был Илья Зайков, худощавый, высокий брюнет, на вид ему было не больше тридцати. С Минаевым он не ладил и со мной он проработал не долго. Хотя в первый день нашего знакомства, улучил момент и затащил меня в курилку поговорить тет а тет. Подробно расспросив о моем прежнем месте работы, начал, не скупясь в выражениях, поливать грязью отдел, Хлебникова, лабораторию и в особенности Минаева:
- В общем, зря ты пришел в эту клоаку. Про защиту диссертации и не мечтай, в особенности по теме Минаева. В отделе уже десять лет никто не защищался и не защитится, потому что, в основном, все пьют и не хрена не делают.
Вскоре он уволился, но потом, как-то раз, появился в отделе уже в середине девяносто первого года. Отдел уже находился в новом здании. На волне перестройки, Зайков стал зам. начальника изыскательского отдела какого-то проектно-строительного института, о чем с упоением и гордостью всем рассказывал и даже пытался угостить французским коньяком. На тот момент отделом уже командовал Минаев и все пьянки были сведены к минимуму, так что никто не согласился. Закончив свой долгий и нудный рассказ о новой работе, он посмотрел на меня и с ехидцей спросил:
- Ну, а ты как, защитился?
Я спокойно ответил, что да, и тому уже три месяца сроку. Он с недоверием оглядел всех присутствующих. По выражению лиц понял, что это не шутка. Процедив сквозь зубы «поздравляю», наскоро попрощался со всеми и ушел. Больше я его никогда не видел.
Виктор Михайлович, в силу своей занятости, дожидаться печатного варианта записки не стал и поручил дальнейшее её продвижение по инстанциям Холоднову. Записка, перепечатанная дважды, была в третий раз отдана, уже начавшей возмущаться педантичностью Игоря, Федоровне. По истечению некоторого времени, получив её во вполне удобоваримом виде, Игорь отнес записку Хлебникову. Я вздохнул с облегчением, рассчитывая, что на этом все закончится, но не тут-то было. Примерно через полчаса, Шеф вызвал к себе Холоднова. Тот вернулся минут через пять с перекошенным от злобы лицом, швырнул мне на стол злосчастную записку со словами:
- Я с этим бороться уже не в силах. А у тебя мозги свежие, может сможешь что-нибудь сделать.
После чего сел за стол и углубился в написание отчета.
Все страницы записки были буквально испещрены всевозможными пометками и обведенными в кружок абзацами, с комментариями, написанными корявым почерком и вынесенными на поля. Я включил свои «свежие» мозги и попытался, для начала, расшифровать эти иероглифы. Надписи на полях, в основной своей массе никакой информации в плане, что нужно поправить, не несли и сводились лишь к следующему:
-чушь собачья; старо; а, это откуда взяли; каждый раз пишите одно и то же; ерунда; глупость и т.д. Но одно длинное предложение вызвало у меня неподдельное удивление:
« Если бы это было так, то надо закрыть отдел и всех разогнать к чертовой матери». Относилось это к заключительной части, которую я слово в слово списал из статьи датированной 1978 годом и автором которой, помимо всех прочих, был Хлебников В.М. « Забыл, наверное, уже все или не читая, подписал», - подумал я и окончательно впал в уныние.
Спас меня в очередной раз Кристовский:
- Ну чего, опять проблема. Ты первый раз писал и менял что-нибудь при переписке?
Я кивнул в ответ.
- Ну вот, а теперь просто передирай все слово в слово, единственное что-нибудь поменяй местами так, на всякий случай. Я думаю, на этот раз проскочит. Хотя все зависит от его настроения.
Тупая возня с этой записулькой мне самому уже порядком надоела. Воспользовавшись советом Сереги, вооружившись ножницами по примеру Холоднова, начал вырезать и клеить куски, не отмеченные пометками Шефа, и нагло переписывать все из последнего отчета, кроме заключение. Его я оставил без изменений, несмотря на резолюцию Хлебникова. Времени этот процесс у меня занял как раз до конца рабочего дня.
Новый день внес коррективы в работу практически всего отдела. Утром появился Минаев с известием, что Борисов перенес срок защиты отчетов по нашей и Орленковской бюджетным темам на 5 октября. Времени на подготовку оставалось чуть больше недели. Вызвано это было тем, что в середине октября должна была состоятся коллегия министерства на которой будут решаться вопросы выделения денежных средств научному сектору. Чтобы получить так необходимое нам дополнительное финансирование, отчеты к этому моменту должны быть утверждены во всех инстанциях.
Под допфинансированием подразумевалось исправление ошибок допущенных при осмечивании работ по теме. Составлением сметы, как правило, занималась бухгалтерия и две девочки экономистки. В их задачу помимо всего входил расчет рентабельности научных исследований и несколько других показателей с малопонятными названиями, которые ничем никогда не подтверждались, но на бумаге выглядели красиво. Основной ошибкой, которая повторялась из года в год, была путаница с окладами исполнителей. Их всегда занижали, забывая про надбавки и районные коэффициенты при производстве полевых работ. Хлебникова, который как завотделом должен был присутствовать в каждой смете, забывали включить в одну тему, а в другую вставляли с полным окладом. Когда она заканчивалась, выяснялось, что Шефу платить зарплату в буквальном смысле не из чего.
Еще одной загадкой была смета на изготовление опытных образцов бурового инструмента. Судя по цифрам, делать мы их должны были или из пластмассы, или из картона, но никак не из металла. Проверить это и внести исправления не представлялось возможным, так как финансовая документация всегда выдавалась экономическим отделом в последний день подачи документов в министерство. Дефицит средств начинал ощущаться уже по окончании первого этапа работ, а к середине второго уже нужно было принимать экстренные меры по исправлению ситуации. Неполучение этих денег могло больно ударить по карману всех сотрудников: руководство, старшие и ведущие научные сотрудники лишались премий, а остальные надбавок к окладам, которые у многих составляли почти одну треть зарплаты. В этом случае финансирование производилось из директорского фонда и деньги выделялись по самому минимуму.
Это знали и понимали все. Несмотря на истерические возгласы Орленкова: «Отчет за десять дней – это не реально», «талые», стиснув зубы, приступили к работе. Сложившуюся ситуацию спасла телеграмма из Хабаровска с просьбой перенести защиту отчета по их теме на неопределенный срок по техническим причинам. Нам тоже было сказано сосредоточиться на скорейшем оформление отчета.
Глубоко ненавистную мне записку с некоторыми поправками Холоднова всё же напечатали, но дальше не двигали и она преспокойно лежала на краю стола уже у Минаева. По слухам, Борисов сам что-то написал, отвез в министерство, и вроде прокатило. Это, по-видимому, и явилось основной причиной, почему Шеф с такой легкостью начал изгаляться над нашим, так сказать, «научным» трудом. Напряжение спало и все силы были брошены на отчет.
Конкуренции между нашими лабораториями как таковой не было, а взаимовыручка была. Холоднов, обладавший безупречной графикой, в свободное от нашего отчета время чертил плакаты Орленковцам, а Серёга что-то считал и составлял таблицы. Даже мне перепало вписывать тушью формулы в отпечатанный текст. По сравнению с нами, ребята зашивались, и мы помогали им чем могли.
Предварительные слушания по нашему отчету Минаев назначил за три дня до защиты. Докладчиком был Кристовский, а в качестве слушателей только сотрудники нашей лаборатории и никаких приглашенных. Кое-как развесив плакаты на стенах и шкафах, мы сгрудились у Минаевского стола и принялись слушать Серегу. Говорил он сбивчиво, постоянно заглядывая в шпаргалку, и очень торопился, показывая всем своим видом: «скорей бы все это кончилось». Иногда увлекшись хорошо понятным ему куском доклада, забывал показать его отображение на плакатах. В конце концов он занервничал, начал путаться, что-то пропустил, как потом выяснилось, и, оборвав свою речь на полуфразе, уставился на последний висящий в ряду плакат и замолчал. Наступившую паузу нарушил Минаев:
- Ну, понятно. Доклад ещё пока сырой, но время на подготовку есть, – подвел итог Михалыч, обращаясь при этом к Холоднову. Игорь сразу закивал и пообещал, что к защите все будет выглядеть отлично. Серега с облегчением вздохнул, положил указку и уже собирался снимать плакаты, как вдруг Минаев спросил:
- Сереж, а чем вызван такой скачок вниз на четвертом графике?
Кристовский, почему-то не задумываясь, выпалил:
- Я думаю, падением мощности двигателя.
Зайков, который в течение всего доклада тихо подхихикивал, после этих слов вдруг с хохотом сорвался с места и выбежал в коридор. Мы понимали, что Серега от волнения сморозил глупость, так как такой параметр как мощность двигателя нигде в расчетах не фигурировал, но такая реакция вызвала возмущение у всех и в особенности у Минаева:
- Игорь! Постарайся, пожалуйста, чтобы на защите этого м…..ка не было. Отправь его куда-нибудь в местную командировку, тем более, что он будет только рад, – сдерживая себя от проявления более бурных эмоций, сквозь зубы процедил он. Немного придя в себя, добавил:
- Ну, ладно. Ребята идите покурите, а нам с Холодновым надо кое-что обсудить.
Серега курил нервно, в стороне от всех. Он явно переживал свой неудачный дебют (это был его первый доклад), но обсуждать его ни с кем не хотел.
Совещание Минаева с Холодновым было не долгим. В курилке появился Игорь и, отведя в сторону Кристовского, что-то тихо ему сказал, после чего на его лице появилось выражение облегчения и одновременно легкого разочарования.
На следующий день, оставшись наедине, Холоднов мне поведал, что Минаев решил на этот раз не рисковать и докладчиком будет он. Материала было много и, если его хорошо доложить, то отчет непременно будет принят на отлично.
- Поэтому нам надо дать какое-то внятное объяснение, чем вызван этот скачок на графике. Если Минаев на это обратил внимание, то Шеф за это зацепится обязательно и будет…,– Игорь осекся, так как в этот момент в комнату вошел Серега. Он решил вторично не напоминать о его досадном промахе и решил сменить тему. Но я его не понял и спросил:
- Неужели Шеф своих будет валить?
- Наивный! Ты еще мало знаешь его. Из-за большой любви к Минаеву он может всё.
- Вы про этот скачок что ли? А может нам просто перестроить график и убрать его к чертовой матери, – по простоте душевной кинул рацпредложение Кристовский. И тут вдруг Холоднова прорвало:
- Уважаемый Сергей Анатольевич! Хочу вам напомнить, что мы с вами работаем в научно-исследовательском институте и целью нашей работы, как раз и является исследование вот таких вот непонятных скачков и всякой другой хрени, которая вылезает по ходу дела. И вам, я вообще бы посоветовал по больше заниматься ….
Чем, я не расслышал, так как был уже за дверью. Разговор двух старых друзей приобретал явно нелицеприятный характер, и мое присутствие было лишним. В основе такой реакции Игоря на предложение Сереги лежал вчерашний разговор с Минаевым. Холоднов получил свое за «прекрасный» доклад и теперь это передавал по инстанции. В дальнейшем, попытки направить Кристовского по пути научных исследований и написания диссертации также не увенчались успехом. Минаев, который любил Серегу и ценил его золотые руки, как-то сказал:
- Видимо нам всем придется сесть и написать Сереге диссертацию.
На что Холоднов с ехидцей заметил:
- Написать то мы напишем, но доложить её за него мы все равно не сможем.
Право разбираться с непонятным скачком на графике было предоставлено мне. Игорь уже под себя шлифовал доклад, а Серега, после бурного разговора с Холодновым, молча исправлял опечатки в тексте отчета и, судя по его равнодушному виду, больше ни чем до защиты отчета заниматься не собирался. По поводу этой странной кривой у меня никаких идей не было. Я ничего бы и не придумал, но мне на глаза попалась старая потрепанная брошюра под названием «Бурение скважин на воду в вечной мерзлоте» или что-то в этом роде, точно уже не помню. Листая ее, мое внимание привлекли несколько графиков, на которых кривые имели очень похожие скачки. Я углубился в чтение и достаточно быстро нашел четкое описание причины этого явления. Для верности я сравнил геологический разрез скважины, представленный в брошюре, и наш в отчете и нашел в них много общего. Это укрепило меня в сознании, что объяснение этого скачка найдено. От радости четко не сформулировав, что хочу сказать, я кинулся к Игорю с криком:
- Я понял, это лёд!
Холоднов оторвался от написания доклада, который был явно ему не в радость, и с перекошенным от злости лицом прорычал:
- Какой, к черту, лёд?
- Да, лёд является причиной этого скачка! – заявил я радостно, чем вызвал у него ещё большее раздражение:
- Вы что все сговорились что ли! Один мощность двигателя приплел, другой лёд какой-то. Какой лёд, там везде лед! Это вечная мерзлота, между прочим!
Серега при этих словах гнусно захихикал.
- Да нет, я имею ввиду достаточно мощную прослойку чистого льда, которая и явилась причиной такого резкого падения скорости бурения. Вот, посмотри.
Я сунул ему под нос брошюру, ткнув пальцем в графики. По мере чтения и изучения графиков, выражение на его лице начало меняться и приобрело нормальный обычный вид. Немного поразмыслив, он спокойно произнес:
- Ну что же, вполне возможно. Изложи-ка свои доводы на бумаге. И, вообще, привыкай все писать, а не кидаться сразу с криками: «Лёд! Лёд!». Так и инфаркт получить можно.
Последнюю фразу он говорил уже с улыбкой.
Не могу сказать, что «изложение доводов на бумаге» далось мне легко. То получалось слишком коротко, то слишком длинно, но наконец найдя золотую середину, я положил на стол Холоднову исписанный своим корявым почерком листок бумаги. Прочитав, он сухо заметил:
- Ладно, примем пока, как вариант. Надо ещё Минаеву показать.
Но сделать это он не успел. Виктор Михайлович, в силу своей занятости, появился прямо перед защитой, и даже немного опоздал. Тогда я не мог предположить, что из этого скачка на графике впоследствии родится тема моей диссертации.
По просьбе Орленкова, Шеф назначил генеральную репетицию по двум отчетам за день накануне защиты, но сам на ней не смог присутствовать. Сказывали, что вроде приболел. Минаев тоже отсутствовал, поэтому мы репетировали каждый в отдельности сами с собой и по своим комнатам.
Докладчиком у Орленкова был Лев Евгеньевич Смирницкий, или просто Лева, интеллигентный миловидный пухленький очкарик, в общем, типичный еврейский юноша. Все годы, работая с ним бок о бок, я всегда задавался одним вопросом, каким ветром его могло занести на наши галеры, имея в виду бурение. В нашем научном отделе он также выглядел на фоне всех белой вороной. Всегда опрятно и с иголочки одетый пусть не в супермодные, но в очень добротные импортные шмотки, некоторые из которых в те времена, чисто по финансовым соображением, не могли себе позволить даже наши остепененные сотрудники. В целом он был нормальный парень, не жадный, любитель выпить и славно покутить, что откладывало определенный отпечаток на его научную деятельность. Главным его недостатком было то, что он был обсалютно безвольным человеком и обязательно должен был находиться под влиянием какой-нибудь сильной личности. На тот момент такой личностью был Володя Редин и Лева всецело был ему предан, как по работе, так и на отдыхе. Ему шёл двадцать шестой год, и одновременно с этим у него заканчивался трехгодичный период «молодого специалиста», что явилось одной из причин, почему именно его выбрал Саныч в качестве докладчика. Как показали дальнейшие события, решение это было преждевременным.
Перед началом написания отчета Владимир Александрович Орленков произнес пламенную речь, адресованную, прежде всего, к Льву Евгеньевичу:
- Мужики, я знаю, что вы не отошли ещё от гонки с предыдущим, так и не защищенным, отчетом. Но надо напрячься, и скарячить этот чертов отчет за эти несчастные десять дней. Я не буду повторяться, все знают, что кому надо делать. А вот особая ответственность у нас лежит на Льве Евгеньевиче, он будет докладчиком.
От неожиданности у Левы очки сползли на нос и он смерил Саныча удивленным взглядом своих близоруких глаз.
- Да, да, Лева, нечего удивляться, хватит тебе болтаться как говно в прорубе под названием «молодой специалист». Чего ты за три года сделал? Написал тезисы доклада к двум конференциям молодых ученых, а с докладом ни разу не выступил. Вот теперь выступишь, проявишь себя, ученый совет на тебя посмотрит. А дальше будем определяться с темой диссертации, и рекомендовать тебя в аспирантуру. Поступишь и через три года считай диссертация у тебя в кармане.
После этой фразы, Редин громко рассмеялся.
- Чего ты ржешь? Сам бы давно уже мог защититься, если бы не пьянствовал с Бурловым. И ещё молодого спаиваете, – и он кивнул в сторону Левы, который усердно протирал очки фланелевой тряпочкой. Делал он это всякий раз, когда начинал сильно нервничать или чтобы заполнить паузу.
- Так, я не понял, причем здесь Бурлов? – возмутился Василич. – У нас что тут детский сад что ли? Сами мне выпить предлагают и ещё в магазин посылают, а потом я всех спаиваю.
- Ладно, хватит орать, давайте работать, – прервал Редин уже было наметившуюся очередную стычку между Орленковым и Бурловым.
Десять дней в трудах и заботах пролетели быстро, и вот наступил, как говорится «судный день».
Большой ученый совет состоял, прежде всего, из всех начальников отделов, входящих в состав горно-бурового направления института: бурового, горного и отдела по охране труда и техники безопасности. Еще в него входили все завлабы и остепененные ведущие и старшие научные сотрудники. Команда, с научной точки зрения, была достаточно представительной. Вся отдельская молодежь, включая меня, были брошены на подготовку к данному мероприятию. Начиная с девяти часов утра, мы таскали стулья, столы, подставки для плакатов и ровными рядами расставляли их в «кафельном зале». В десять, к моменту начала заседания, уже все было готово. Меня поразило, что все участники предстоящего события, прибыв практически вовремя, не спешили занимать свои места в партере, а разбрелись по кучкам, курили, и вели пространные разговоры на темы, не имеющие никакого отношения к науке, которую они в данный момент должны будут представлять. Только после появления Борисова и его скромного предложения: «Товарищи, может, уже усядемся и начнем!», все начали спокойно и вальяжно рассаживаться по местам. Первый ряд занимали завотделами и председатель ученого совета Петр Макарович Борисов, а также секретарь, которая вела протокол заседания. Во втором ряду размещались завлабы, ведущие и старшие научные сотрудники. Все, как один, были одеты в костюмы разного фасона, начиная с довоенных френчей и кончая супермодными тройками. Белые рубашки и галстуки так же были обязательными атрибутами туалета, что очень подчеркивало торжественность момента. Далее, не соблюдая никакой рядности, а просто кому как удобно, сидела вся наша научная шалупонь, разодетая кто во что горазд, от потертых джинс и давно неглаженных брюк, до хлопчатобумажных треников. Выделялся только Лев Евгеньевич в замшевом пиджаке, в до безумия наглаженных брюках и очень блескучих ботинках. Он присел рядом с Рединым, который ради этого события сменил джинсы на брюки, а «ковбойку» на белую рубашку, галстук и модный свитер.
Первым должен был докладывать Холоднов. Мы заранее развесили все плакаты относящиеся к его выступлению. Игорь стоял у окна в начале представленной экспозиции и лишь ждал сигнала к «атаке». Когда все расселись и наступила тишина, Борисов кивком головы дал понять, что можно начинать.
Холоднов докладывал уверенно, практически ни разу не заглянув в шпаргалку. Далее начали задавать вопросы по сути представленного материала сотрудники горного отдела и некоторые из отдела ОТ и ТБ. И только Валентин Михайлович Хлебников умудрялся задавать вопросы типа: «Почему у вас на втором плакате написана буква «Р», а единицы измерения нет?», «Почему нигде не отражена дата и место проведения экспериментальных исследований?» и так далее и в таком духе. Холоднов находил на все достаточно вразумительные ответы и вообще держался молодцом. Когда шквал вопросов стих, все уже были готовы перейти к прениям и высказыванию мнений по изложенному материалу, тут опять поднялся Шеф:
- У меня последний вопрос. Чем вызвано такое скачкообразное развитие кривой на графике номер четыре, если я правильно понял?
Минаев, сидевший с краю второго ряда как опоздавший, слегка побледнел и почему то злобно посмотрел на Кристовского. Тот, поймав этот взгляд, как-то весь съёжился и поник головой. Игорь посмотрел на меня, и полез в конец шпаргалки. Найдя там мой листок, бегло пробежал его глазами и с уверенностью начал излагать:
- Мы считаем, что такой скачкообразный вид кривой на графике обусловлен….. – далее всё шло близко к тексту, что я написал. Все были удовлетворены ответом, а Минаев с облегчением вздохнул. Но Шеф опять поднялся с места и уже хотел что-то спросить, но Борисов ему не дал:
- Валентин Михайлович! Вот все эти нюансы и всякие мелочи, о которых вы спрашиваете, вы на предварительном прослушивании в отделе не могли обсудить?
Хлебников хотел сказать, что никакого прослушивания не было, но осекся, понимая, что этим он роет яму себе и молча сел на место. После этого он даже в прениях выступать не стал. Все высказанные мнения были более чем положительными, и отчет был принят с отметкой «отлично».
Следующим докладчиком был молодой парень из горного отдела. Его немного пощипали, но в целом отчет тоже был принят.
После плучасового перекура и перекуса на сцену вышел Лев Евгеньевич. Начал он бойко и уверенно, но к середине доклада жар как-то угас, а к концу он вообще сник. Тыкал указкой невпопад в графики, с надеждой поглядывая на Редина, который подавал ему какие-то знаки. Завершение доклада произвело вообще неизгладимое впечатление на всех присутствующих. Лева оперся на указку, поник головой и начал что-то бормотать себе под нос, потом затих и продолжил молча стоять, не меняя позы. Вывел его из этого состояния Борисов:
- Я так понимаю, вы закончили?
Лев Евгеньевич встрепенулся и кивнул в знак согласия.
- Тогда, пожалуйста, вопросы к докладчику.
Первый вопрос попал в точку и Лева бодро начал на него отвечать и так увлекся, что был прерван задавшим его завотделом ОТ и ТБ:
- Достаточно, всё понятно. Не надо нам снова повторять весь доклад.
Далее всё начало развиваться по самому наихудшему сценарию. Вопросы сыпались градом, Лев Евгеньевич метался от одного плаката к другому, бормоча себе что-то под нос, сопровождая свои ответы фразами типа: « А, ну да, это у нас тут показано» или «А, это, я думаю, понятно из этой таблицы». Точку в этой вакханалии вопросов и невнятных ответов поставил Борисов:
- Так, давайте все-таки подведем итог. Сформулируйте нам, пожалуйста, основные результаты проведенных исследований, а то как-то в докладе они, мягко говоря, не слишком прозвучали?
На Орленкова было жалко смотреть. Он, обхватив голову руками, опустил ее на колени и застыл в этой позе, понимая, что ничего хорошего ждать уже не приходится. Лева впился глазами в Редина и как будто окаменел. Володя понял, что ситуацию надо как-то спасать:
- Петр Макарович! Разрешите я помогу немножко?
Борисов, не глядя в его сторону, с явным раздражением кивнул головой в знак согласия.
Редин, выйдя на подиум, четко и лаконично, одними тезисами, не забывая про плакаты, изложил суть дела и сел на место. Но Борисов не унимался:
- А где результаты полевых работ?
Редин опять встал, но Борисов его остановил:
- Так, я не понял? Владимир Александрович, у тебя кто докладчик Смерницкий или Редин? И вообще, вы работы по этой теме проводили в поле?
- Да, по некоторым параметрам, – еле слышно ответил Орленков.
- Так почему мы их здесь не видим?
- Экспериментальная часть у нас во втором этапе темы, – робко возразил Саныч.
- А на этом этапе, неужели нельзя было всю эту теоретическую ахинею подкрепить хоть какими-нибудь результатами практических исследований. Ты как думаешь, Володя, как я буду выглядеть с этой галиматьёй в министерстве? В общем так, сроку даю три дня, чтобы привести все это в удобоваримый вид и докладчика подготовить.
После этих слов Лева начал лихорадочно протирать очки фланелькой.
- Пока, считаю заседание совета закрытым. Вот теперь ради Орленкова придется ещё раз собраться.
Борисов, кивком головы попрощался со всеми, накинул своё кашемировое пальто и направился к выходу.
- Петр Макарович, я вас провожу! – крикнул Саныч и кинулся за ним вдогонку.
После ухода Борисова первым поднялся Хлебников, и со словами: «Редин, зайди ко мне», проследовал в свой кабинет. Володя не спешил выполнять приказ, понимая, что беседа с Шефом не доставит ему удовольствие. Он вместе со всеми начал разносить мебель по комнатам и принял участие в коллективном перекуре.
Лева курил в стороне от всех и опять нервно протирал очки.
- Чего ты все очки трешь? Этим уже ничего не исправишь. Лучше беги за бутылкой. Забыл что ли студенческие годы: сдал или не сдал экзамен, все равно выпей, – предложил Бурлов.
- Действительно, Лева, сгоняй! – поддержал его Редин. - Надо все-таки стресс снять. А я пока с Шефом разберусь.
Несмотря на нашу блестящую защиту отчета, праздничного настроения не было, и мы решили отметить это событие более чем скромно, распитием одной бутылки водки на троих. Кристовский, которому надо было купить что-то для дома, для семьи, охотно составил компанию Смерницкому и они отправились в магазин.
Редин, ещё немного потоптавшись в «кафельном» зале, решил все-таки посетить кабинет Хлебникова. Разговор между ними сразу начался на повышенных тонах. Периодически они переходили на крик, при этом в выражениях не стеснялись и крыли друг друга на чем свет стоит. Все это было очень хорошо слышно в курилке через полуоткрытую дверь кабинета. Потом раздался какой-то грохот, и всё стихло. Некоторое время все стояли молча, и прислушивались. Тишину нарушил Бурлов:
- Все, конец Вовке, пришиб его Хлебников.
- Или он Шефа, – добавил Холоднов.
- Судя по звуку и наступившей тишине, возможно, их обоих шкафом накрыло, – предположил я, и был недалек от истины.
Как потом выяснилось со слов Редина, Валентин Михайлович в гневе начал метаться по кабинету и задел плечом шкаф, который и без того был колченогий, а от этого удара у него подломилась ещё одна ножка и он рухнул, чуть не придавив хозяина. Его содержимое разлетелось по всему кабинету. Это охладило их пыл. Они кое-как установили шкаф на прежнее место, и в полной тишине собирали книги, расставиляя их по полкам.
Гонцы вернулись из магазина, и все разошлись по комнатам.
Бурлов, увидев литровую бутылку водки, сразу предложил:
- Давай наливай! Чего на неё смотреть!
- Может подождем всех? – робко возразил Смерницкий.
- Чего ждать? Пока они там разберутся, мы уже за второй сбегаем.
Не успели они выпить по первой, как уже вернулся с проводов Борисова Орленков:
- Так, мать вашу, я не понял, это что мы тут празднуем, постыдный провал защиты отчета? – с порога заорал он.
- Ладно, Володь, не кричи. Парень перенервничал и на этой почве кое-что подзабыл, ну с кем не бывает. Видишь, уже в магазин сгонял, сам понимает свою ошибку. Надо всем успокоиться. Давай лучше выпьем! – попытался настроить Саныча на лирический лад Бурлов, разливая водку по стаканам.
- Да тебе бы только выжрать, и неважно по какому поводу. Вот принципиально не буду пить.
В этот момент в комнате появился Редин, раскрасневшийся от длительного общения с Шефом, и провозгласил:
- Это кто тут пить не будет? Я, например, буду и много. Меня там Шеф в хвост и в гриву продрал, так что давай наливай и побольше.
- А Борисов лучше что ли? Всю дорогу до главного корпуса рассказывал мне, какие мы гавнюки, и что давно нас всех пора разогнать. Хоть еще один день у него выпросил. Через четыре дня будет заседание совета, – с гордостью закончил свою речь Орленков.
- Вот за это и выпьем! – сразу предложил Бурлов. Саныч больше ломаться не стал, и все дружно подняли стаканы и выпили. Наступившую тишину нарушил тихо вошедший в комнату Хлебников:
- Ага, все-таки пьянствуете! – произнес он и закрыл за собой дверь. Больше ничего не было слышно, но судя по изредка доносившимся взрывам хохота, все успокоились и пьянка начала протекать в обычном режиме.
Мы, как истинные «отличники», распили свою бутылку и отправились по своим домашним делам, которых за время написания отчета у всех накопилось с избытком.
Через четыре дня, на ученом совете, был повторно заслушан доклад по теме Орленкова. Докладчиком был Редин, что уже само по себе предрекало успех данного мероприятия. Материалом он владел хорошо и на вопросы отвечал четко и лаконично. Почти все члены ученого совета высказали мнение, что отчет можно было бы принять на «отлично», но Борисов был неумолим и отчет приняли без оценки.
Тем не менее, уже в начале ноября дополнительные средства по темам поступили в институт и все получили премию, включая Орленкова и Редина. Даже меня отметили, хотя и чисто символически. Эпопея с экстренной защитой двух отчетов завершилась, и отдел начал заниматься текущей работой, готовясь к новым научным свершениям.
Павлик
Ещё одной уникальной личностью в отделе был Павел Владимиров, старший инженер «талой» лаборатории. Народ между собой называл его просто Павлик, но на это он страшно обижался. Лет ему было слегка за тридцать, но из-за своей болезненной худобы выглядел он намного моложе. Внешне он мне напоминал потрепанного воробья, только что принявшего бой за место в скворечнике. Редкие серые волосики, обрамлявшие его маленькую птичью головку, всегда торчали в разные стороны и напоминали слипшиеся от грязи перья. Картину дополнял острый нос, близко посаженные к нему маленькие серые глазки и рот с тонкими губами. Не красавец, но, несмотря на это, он был женат и имел двух детей. Чтобы обеспечить семью он проводил в поле максимально возможное время, а в положенные всем «библиотечные дни» подрабатывал, где мог, в основном на разгрузке вагонов. Павлик был хорошим мужем и любящим отцом, что не могло не вызывать уважения к нему.
В науку он пришел с производства, где проработал несколько лет буровым мастером, и так же, как Кристовский имел тягу к «железкам», но в отличие от него в технике разбирался слабо.
С Владимировым я познакомился за день до выхода Игоря Холоднова. Павлик, по семейным обстоятельствам, досрочно вернулся с поля и скорополительно оформлял отпуск в виду все тех же самых семейных обстоятельств. Несмотря на короткий период нашего первого общения, он произвел на меня сильное и неизгладимое впечатление. С первых же минут нашей встречи, не задавая мне никаких вопросов, не расспрашивая ни о чем, он начал говорить, предварив свой почти получасовой монолог фразой:
- Я тут в «Известиях» прочитал, что…, - далее шел обзор последних новостей, густо сдобренный сплетнями и домыслами самого Павлика. Происходило это в «кафельном» зале и я, устав от такого потока информации, решил закурить и достал пачку «Столичных».
- А, ты куришь! – увидев сигареты у меня в руках, радостно воскликнул он. Расценив это как просьбу угостить сигаретой, протянул ему пачку.
- Не-е-е, спасибо, – проблеял он. – Я своих, крепеньких.
Павлик достал изрядно потрепанную и помятую пачку «Беломора». Пыхнув пару раз папироской, призадумался на несколько секунд, как будто вспоминая на чем он остановился, посмотрел на меня и спросил:
- Тебе «Ява» нужна в мягкой упаковке, между прочим «явская»? Я знаю, где достать.
В советское время у заядлых курильщиков очень ценились сигареты «Ява» стоимостью 30 копеек за пачку и производства именно табачной фабрики «Ява», а не «Дукат». Считалось, что они имели более мягкий вкус, хотя я особого различия не ощущал, но все-таки сказал что нужна. Павлик начал подробно описывать, где находится табачный магазин и когда туда завозят именно эти сигареты. Далее переключился на продавщиц, которые держат половину полученного товара «под прилавком» и что нужно сказать им, чтобы они тебе продали блок с наценкой всего 50 копеек, а не рубль, как в других местах. Потом перешел на туалетную бумагу, которая в то время была большим дефицитом, и в том же ключе описал схему ее покупки в трех близлежащих «хозмагах». В довершении он прошелся на словах по всем магазинам, имеющимся на протяжении маршрута от подвала до метро, с подробным описанием ассортимента товаров, как промышленных, так и продуктовых, в каждой торговой точке. Меня поразило сколько, по моему мнению, такой малозначительной информации хранилось у этого человека в голове и, как он, не на секунду не задумываясь, воспроизводил ее ни разу не запнувшись, как отличник выучивший насмерть домашнее задание.
Наступила долгожданная пауза, Павлик замолчал и закурил. Воспользовавшись моментом, я попытался с видом очень занятого человека покинуть курилку. Но он, глубоко затянувшись «беломориной» и выпустив клубы дыма, задал мне вопрос:
- Так ты у Минаева будешь работать?
Кивнув головой, опять попытался уйти.
- Понятно. Виктор Михайлович наращивает кадры, – многозначительно произнес он.
В надежде услышать что-нибудь интересное о лаборатории и в частности о Минаеве, я решил остаться. Но мои предположения не оправдались. Павлик, произнеся фразу: «Не-е, Минаев мужик нормальный», сразу переключился на Орленкова и углубился в описание его «достоинств» минут так на пять. В конце он подытожил:
- Саныч, пень ссаный, мозги пропил, в башке одни бабы. Ничего не может, ни денег пробить, ни новую тему утвердить. Все самому приходится. Не, ну а, так он мужик нормальный.
В таком же стиле он охарактеризовал всех сотрудников своей лаборатории и вынес всем окончательный приговор:
- М…..ки они все. Ни хрена в бурении не смыслят. Присосались ко мне как пиявки. У меня десять авторских на изобретения, так все там в соавторах сидят, а в два еще Шефа пихнули. Сейчас статейку интересную готовлю. Прочитают, два слова вставят, две запятые исправят и вот уже опять соавторы. Не, ну а так, они мужики нормальные.
Он полез за папиросами в карман штанов. Штаны похоже не знали утюга с момента покупки и издавали запах давно не стиранной вещи. Я снова сделал попытку покинуть курилку, но Павлик опять открыл рот и произнес:
- Не-е, ты правильно к Минаеву пошел. Он щас к власти рвется. После секретаря парткома его, как минимум, завотделом сделают, а то и замдиректора. Да и правильно, Шефу давно пора на пенсию. Старый козел, мозги все пропил, даже докторскую защитить не смог. Все его кореша уже давно доктора и в министерстве жопы просиживают. Для нас ни хрена не делает, все пихает своих блатных в аспирантуру, нашим из отдела воще не пробиться.
После этой тирады, которую он выдал на одном дыхании, Павлик затянулся папироской и продолжил:
- Не-е, у Минаева коллектив нормальный. Есть там один, Холоднов, под интеллигента косит и умным себя считает. Достал меня своими подколками.
Неизвестно сколько бы он мог еще говорить, если бы в этот момент в подвале не появился Хлебников. Услышав, как хлопнула дверь его кабинета, Владимиров стремглав понесся подписывать заявление на отпуск. Получив автограф Шефа, сразу побежал в главный корпус, надеясь за один день оформить отпуск и получить расчет, что ему и удалось.
Следующая встреча состоялась уже в начале сентября. В первый день его появления на работе, где-то в середине дня, мы услышали крики и ругань доносившиеся из курилки и решили посмотреть, что там происходит. Посередине «кафельного зала» стояли два человека и, держа друг друга за лацканы пиджаков, что-то орали. Из этого ора разобрать было можно только один мат. Бойцов, естественно, разняли и развели по разным углам. Одним из них был Павлик, а вторым Шура Лямкин.
Лямкин работал в лаборатории Смехова под руководством Ильича. Шура был простой, но очень амбициозный парень. Звезд он с неба не хватал, но делал всегда, как говорится, «что велено», в научные споры не вступал и ждал своего часа.
В начале года в отделе освободилась должность начальника партии. Он ежегодно назначался приказом по институту на время проведения полевых работ. Больших денег за это не платили, но надбавка к окладу была, и получал ее начальник партии с момента подготовки к полевым работам до их полного окончания, т.е. до сдачи и окончательной приемки финансовой отчетности по партии бухгалтерией института. Получалось что без надбавки начальник партии находился месяца три, четыре, максимум пять. Но не это было главное. Должность начальника партии давала возможность распределять по своему усмотрению материальные и финансовые ресурсы, выделяемые отделу на период проведения полевых работ и, если к этому делу подойти с умом, определенный доход.
Шура понял, что его звездный час настал. Он быстро составил представление на себя, подписал его у «Вечно Живого» и завлаба, и начал обхаживать Хлебникова. Бегал ему за сигаретами, поил водкой и даже провожал, если надо, домой. После такого обхождения Шеф, естественно, сдался и подготовил приказ о назначении Лямкина на должность.
Павлик в это время находился в командировке в Тульском филиале института, и подготавливал к полю, сочиненные им же, опытные образцы бурового инструмента. По возвращению, узнав о случившемся, он пришел в бешенство.
Уже много лет он лелеял мечту занять эту должность, но всегда его кандидатура не проходила, так как на нее претендовали более достойные люди, с которыми Владимирову тягаться было не с руки. В этот раз он был уверен в успехе, желающий занять ее не было. И, тут вдруг нате, какой-то Лямкин. Павлик решил действовать. Прежде всего он занялся саморекламой. В курилке он обрабатывал всех подряд, не взирая на должности, что лучшего начальника партии чем он и быть не может, так как его в институте каждая собака знает, а он, в свою очередь, знает все начальство и сумеет пробить такое матобеспечение, которое никому и не снилось. Он так всех достал, что даже Минаев попросил Лямкина отказаться от этой должности. Но Шура стоял на своем, не взирая ни на какие просьбы. Тогда Владимиров буквально выбил из Орленкова представление на себя и, минуя Хлебникова, отправился к зам. директору. Но приказ был уже подписан и он получил от ворот поворот. В общем, поезд ушел и при этом с гудком, потому что начальников партии меняли только в двух случаях или человек сам увольнялся, или его увольняли по причине откровенного воровства или недостачи, что случалось крайне редко. Раздосадованный Павлик не скрывал своих эмоций. При любой возможности, поливал грязью Лямкина, как мог:
- Не-е, ну я не понимаю! Назначили, какого-то Чеховского м….ка начальником партии (Лямкин был родом из подмосковного города Чехов). Чего он сможет, дорвался сука до кормушки, все под себя будет грести, а о людях думать не будет. Вот я бы мог….., – и так далее и в таком же духе.
До ушей Лямкина это все, конечно, доносили и он затаил злобу на Павлика и не преминул отомстить. Первым делом это проявилось при выдачи полевого обмундирования. Оно включало в себя костюм «Геолог», напоминавший по покрою школьную форму того времени только серо-зеленого цвета, кирзовые сапоги с байковыми портянками, несколько пар носков цвета хаки, и пару ботинок, модели «крепись геолог», которые еще как-то на ногу можно было одеть, но ходить в них было просто невозможно, и немного кухонной утвари. Все это выдавалось на каждого члена отряда, которые формировались по территориальному признаку, т.е. по месту выезда на полевые работы. Владимиров всегда стремился ездить в поле один, да и желающих составить ему компанию было не много, разве что молодые специалисты, которые еще не испытали его словесный прессинг на себе. Павлик был почти всегда в одном лице и начальник отряда и его единственный член. Ботинки, по причине их никчемности, практически никто из отдела никогда не брал, но Владимиров с удовольствием это делал за всех. Его жена, которая тоже работала в нашем институте, в кулуарах жаловалась, что он в эти ботинки уже одел всех родственников и родственников родственников, но все равно продолжал тащить их домой и складывать на антресолях, куда отправлялась и вся остальная утварь от которой кто-нибудь отказывался.
Шура решил навести порядок и выдал Павлику только то, что ему было положено, полный комплект, но на одного человека. Возмущению Владимирова не было предела. Он крыл Лямкина на чем свет стоит и обращался ко всем, вплоть до Минаева, как к партийному лидеру, за помощью, доказывая, что он в отряде в двух лицах, как начальник и как сотрудник, поэтому ему положено как минимум два комплекта. Все от него отмахивались, но он не унимался. Тогда Лямкин ему пригрозил, что он не получит «инцефолитный» костюм и болотные сапоги. Эти вещи Владимировым были не списаны по причине разгильдяйства и висят на учетной карточке.
Это обмундирование было единственными представляющими какую-то ценность, так как могло использоваться не только в поле но и в быту. В отделе все были в той или иной степени либо грибники, либо рыбаки, а в этих делах «инцефолитный» костюм, сконструированный так, что в застегнутый на все пуговицы и завязанный на все завязки, даже муравей не мог залезть, и «болотники» были штукой отнюдь не лишней. Эту амуницию выдавали раз в три года и только, тут Лямкин был абсолютно прав, после списания полученной ранее. Владимиров затих, а Шура смилостивился и выдал-таки ему долгожданный дефицит и еще, дополнительно, какие-то миски и кружки в придачу.
Но главный удар был нанесен Лямкиным по финансовой части. Всем отрядом предоставлялась возможность на время полевых работ нанимать по совместительству препараторов или просто рабочих. Нужды в них, как в работниках, ни у кого никогда не было, поэтому оформляли кого-нибудь из местных за бутылку водки, а если не получалось, то просто вписывали вымышленные паспортные данные в договор, все равно это никто никогда не проверял. Зарплата этих «мертвых душ» за весь полевой период делилась между всеми членами отряда поровну, невзирая на должности и научные звания. Обычно на каждый отряд выделялось минимум по два рабочих, не зависимо от его численности. Но Шура и тут решил навести порядок. Отряду Владимирова он выделил всего одного временного рабочего, а второго добавил в отряд Кристовского, который включал в себя трех человек из нашей лаборатории и двух из Тульского филиала. Это было справедливо, да еще и реверанс в сторону Минаева, который не остался не замеченным.
Павлик это понял только у кассы института при получении полевого довольствия, в которое входила и зарплата временных рабочих. Разъяренный, он кинулся в подвал. И с криком: «Где это шепелявая сволочь!» (Лямкин слегка пришепетывал) ворвался в комнату к Ильичу. Но Шура, предвидя такое развитие событий, благоразумно взял две недели в счет отпуска и Владимиров был вынужден отбыть на полевые работы не объяснившись с обидчиком. В поле он все-таки оформил договора на двух рабочих. Выйдя из отпуска, увидев в курилке Лямкина, кинулся вышибать из него недополученные денежные средства.
- Ты, сука, мне эти деньги из своей зарплаты выдашь! – орал Павлик, которого еле сдерживали два человека от второй попытки рукоприкладства. Шура, обалдевший от такого внезапного нападения, лишь робко лепетал:
- Да, пошел ты, Павлик, на хрен! – при этом пытаясь протолкаться через образовавшееся скопление народа к выходу из курилки.
На следующий день обошлось без рукопашной, но словесная перепалка, сильно сдобренная матюшком, имела место быть.
Ситуацию разредил Ильич. Его отряд пробыл в поле неполный месяц, что-то у них там не заладилось, и они оформили только одного временного рабочего. Второго Ильич уговорил Лямкина передать Павлику. Шура немного поупирался, но, в конце концов, взял у Владимирова ведомость на зарплату и отдал в бухгалтерию. Но на этом противостояние между Лямкиным и Владимировым не закончилось.
Где-то в середине сентября вышел приказ директора института о внесении в штатное расписание отделов должности заместителя заведующего отделом по организационным и хозяйственным вопросам. Павлик, имеющий связи в дирекции, узнал об этом еще до выхода приказа в свет и был, что называется, во все оружии. Он подготовил на себя обстоятельное представление на пяти страницах, которое включало не только его обширные достижения в научной сфере, подкрепленные свидетельствами на изобретения и благодарственными письмами с мест проведения полевых работ, а также не малым количеством грамот за организацию субботников и работы на овощной базе. Как только приказ был оглашен в отделе, Владимиров, не медля ни секунды, начал собирать подписи.
Орленков сдался с первой попытки, понимая, что Павлик не отстанет, и будет доставать его до тех пор, пока тот не подпишет. Затем он получил автограф институтского профсоюзного лидера и накинулся на Минаева, наивно полагая, что уж если секретарь партийной организации института поставит свою подпись под его представлением, то должность, уже можно считать, у него в кармане. Виктор Михайлович решил единолично не принимать решения и обсудить этот вопрос с Холодновым. Игорь на дух не переносил Павлика и был категорически против:
- Витя, неужели ты не понимаешь, что таким как Владимиров нельзя давать в руки даже самую маленькую власть. Ты с ним на овощебазе был? А, я был. Он там такое устроил. Его сдуру кто-то назначил ответственным за проведения данного мероприятия. Он вообразил себя большим начальником, начал покрикивать на всех, указывать кому где работать и когда перекуривать. Остановить его не могли до тех пор, пока Редин не пригрозил, что ему морду набьет.
- Хорошо, ну а кто тогда? Лямкин? Он первый сезон начальник партии, а уже какой норов показал.
- Согласен, хрен редьки не слаще, но Владимирова я бы все-таки не рекомендовал. Хотя решай сам.
Разговор происходил в нашей комнате и я, поскольку на тот момент был лишь поверхностно знаком с кандидатами на эту должность, от каких-либо комментариев воздержался. Но остальные присутствовавшие высказывали свои мнения и чаша весов, в конце концов, начала клониться в сторону Павлика. Минаев всех выслушал, потом сходил на перекур и, не говоря никому ни слова, подписал представление на Владимирова.
Павлик ликовал! Сияющий, он с гордым видом прохаживался по «кафельному залу» и щедро угощал желающих дефицитными сигаретами «Ява», приговаривая:
- Бери, бери! У меня еще есть. Я три блока купил!
Этим он хотел подчеркнуть, каким щедрым он будет, заняв заветную должность.
Представление на Лямкина было намного скромнее, всего на одной страничке, на которой красовалась лишь одна подпись Смехова, как завлаба и как парторга отдела. «Вечно Живой» в это дело решил не вмешиваться и подписывать ничего не стал. Оба этих представления легли почти одновременно на стол Хлебникова. Шеф, который обычно принимал решения быстро, с этим вопросом почему-то тянул. Через три дня с момента подачи представлений, народ, кто по просьбе Павлика, а кто просто из любопытства, начал интересоваться у Хлебникова результатами никем необъявленного конкурса.
- Скоро узнаете, – с загадочной улыбкой отвечал на вопросы Шеф. Но принятие решения затягивалось.
В один прекрасный день Шеф пришел на работу с большим опозданием, разделся и сразу направился в курилку. Он был чем-то сильно расстроен. Оказалось, что кто-то из его близких родственников серьезно болен и нужно срочно какое-то лекарство, которое очень трудно достать. Все кто это услышал, сразу приняли активное участие в поиске данного препарата. Кто-то вспоминал адрес какой-то очень хорошей аптеки, кто-то начал звонить знакомым медикам и фармацевтам, тем самым пытаясь как-то подбодрить Шефа, окончательно впавшего в уныние от всей этой бесполезной суеты. А Шура Лямкин записал на бумажке название лекарства, отпросился у Ильича и покинул подвал. Утром следующего дня он, не раздеваясь, прямиком прошел в кабинет Шефа и выложил ему на стол упаковку нужного ему лекарства. Благодарности Хлебникова не было предела. Он сразу поехал в больницу, а вернулся назад с бутылкой дорогого коньяка, которую они с Лямкиным и распили. Это был уникальный случай, чтобы Шеф кому-нибудь бутылку поставил. Видимо действительно от этого лекарства многое зависело.
Через два дня после этих событий Хлебников собрал всех в курилке и зачитал приказ, уже подписанный Борисовым, о назначении Лямкина заместителем заведующего отделом. Не думаю, что лекарства сыграли главную роль в выборе зама. Решение Шеф принял по рекомендации дирекции: зам. и начальник партии должны быть в одном лице. Конечно, оказанная услуга тоже не осталась не замеченной. Павлик прослушал информацию спокойно, только слегка побледнел, затем удалился в свою комнату и до конца дня на людях не показывался.
На другой день он появился в курилке, но общаться ни с кем не стал. Обошлось даже без утренней политинформации, которую он ежедневно проводил по собственному желанию на основе прочитанных им по дороге на работу, как он считал, интересных статей. Это мало кого раздражало, а многие слушали его даже с интересом, так как все газеты прочесть было не возможно, а Павлик все-таки давал какую ни то информацию, пусть даже сдобренную своими бредовыми комментариями.
Но иногда случались разного рода курьезы. Однажды он влетел в «кафельный зал» со словами:
- Наконец-то начали правду писать! Я тут статейку прочитал….
Далее шел долгий пересказ содержания, из которого явствовало, что в Москве появились маньяки и особо злобный действует именно в районе проживания Павлика. Режет всех баб подряд, как свиней, невзирая на возраст.
- Как стемнеет у нас лучше на улицу не выходить. Его уже второй месяц поймать не могут, – подвел он итог своего повествования. Ильич, у которого в этом районе проживала какая-то близкая родственница, заинтересовался данной информацией и, узнав, что эта статья опубликована в «Известиях» побежал покупать газету.
Статья называлась «« Маньяки» бродят по Москве», слово маньяки было выделено в кавычках. Речь шла в статье о том, что люди, по мнению автора, обладают явно маниакальным синдромом и мечутся по магазинам, скупая весь дефицит, начиная с мебели и кончая кухонной посудой. В статье это явление было названо как «вещизм». Прочитав ее, Ильич спокойно вздохнул. Несмотря на то, что к Павлику он благоволил, решил все-таки поставить его на место:
- Павел, так ты эту статью имел в виду? - поинтересовался он.
- Ну да, а что? – ответил Павлик, мельком взглянув на газету.
- Ты её вообще читал? Про каких тут маньяков-убийц говорится?
- Не-е, Ильич, ты не понял, это я вообще рассказывал, это меня мент знакомый предупредил, – начал оправдываться Владимиров.
- Трепач ты Павел, – подвел итог Ильич, сплюнул и пошел работать.
Приказ о назначении Лямкина заместителем зав. отделом произвел сильное впечатление на Владимирова. Павлик не вылезал из-за стола до обеда. По словам очевидцев, он что-то писал, рвал написанное и опять писал, потом собрался и, с загадочным видом, отправился в главный корпус. На следующий день Шеф, придя после аудиенции у Борисова, вызвал к себе Орленкова и Павлика. Пробыли они в кабинете у Хлебникова не более пяти минут. Выйдя от Шефа, Орленков влетел в курилку как ошпаренный, и сходу выпалил:
- Ну и козел этот Владимиров! Я думал, он с таким усердием отчет пишет, а он телегу на Лямкина накатал, да еще прямо в бухгалтерию отнес.
Из написанного Павликом следовало, что Шура мало того, что не соответствует должности начальника партии, но еще вдобавок и не чист на руку. Подобного плана демарши в отделе были не в чести. И хотя многие сочувствовали Павлику, а некоторые просто выказывали свое недовольство по поводу назначения Лямкина замом, Владимирову был объявлен практически бойкот. А Шеф его просто предупредил, что если такое еще раз повторится, то он вылетит из отдела. Павлик выдержал недолго в полной изоляции и уже через день повинился перед всеми и даже перед Лямкиным. Но для Шуры это уже мало что значило, так как после доноса бухгалтерия опять дотошно начала проверять его финансовый отчет и приказ о его назначении был также изменен. Лямкин был назначен временно исполняющим обязанности заместителя заведующего отделом с испытательным сроком два месяца.
После этих событий Владимиров понял, что по хозяйственной части он наврятли сможет пробиться и с головой ушел в науку. Павлик принял активное участие в написании отчета по Хабаровску, пытаясь туда впихнуть все созданные им за период работы по теме экспериментальные варианты бурового инструмента. Орленков отбивался от него как мог:
- Павел, ну как ты не понимаешь, тема у нас звучит: «Разработка технологии бурения применительно к геологическим условиям данного района», а не инструмента.
- Не-е, ну это понятно! Но инструмент то, это тоже технология, да еще и акт внедрения с них выбьем, а потом может серийно будут выпускать, а это уже можно будет дивиденды получать, – не унимался Павлик.
Саныч не выдержал натиска и был вынужден включить в отчет небольшую главу посвященную творчеству Владимирова, но в жесткой редакции Редина. Докладчиком по этой теме тоже стал Павлик, тут он стоял насмерть.
Еще одной характерной чертой личности Владимирова была страсть к малопонятным ему, но красивым словам и выражениям. Это нашло свое отражение уже на предварительных слушаниях в отделе его доклада. Сначала шло все вроде гладко до тех пор, пока Павлик вдруг не ввернул:
- Ну и основываясь на полученных нами артефактах….., – после этой фразы народ, слушающий в пол-уха его меканье и беканье, как-то встрепенулся. А Холоднов принял позу леопарда готовящегося к прыжку, и весь превратился в ухо. Но Владимиров воспринял эту реакцию по-своему и посчитал, что произвел этой фразой неизгладимое впечатление на слушателей и решил повторить:
- Это еще раз подтверждается данными артефактами.
Холоднов не выдержал:
- Минуточку! Можно задать вопрос докладчику? Скажите, пожалуйста, как вы понимаете слово «артефакты»?
Павлик начал нести какую-то ахинею на тему, что «артефакты это очень важные факты, полученные в процессе исследований и подтвержденные на практике…» и т.д. Игорь этот бред слушать не стал и прервал его:
- Павел, не надо употреблять слова, значение которых ты не знаешь.
После этого Холоднов завелся и расчихвостил доклад в хвост и в гриву. В конце он порекомендовал его полностью переработать и сменить докладчика.
Когда все закончилось, Павлик появился в курилке и заявил:
- Ну, Холоднов сука, опять мне устроил плибисцити!
Тут уже не выдержал Ильич:
- Павел, во-первых, не плибисцити, а плебисцит и это, если выразиться кратко, означает всенародное обсуждение чего-либо. Причем здесь Холоднов с критикой в твой адрес?
- Не-е, ну понятно, все равно сука мне все нервы истрепал.
Докладчика Орленков менять не стал, но заставил Павлика выучить текст, составленный им совместно с Рединым, наизусть слово в слово. Перед самой защитой строго настрого предупредил:
- Владимиров никакой отсебятины! Хватит мне дебюта Смерницкого. Если ты еще нахреначишь, обоих выгоню. Лучше с Бурловым и Рединым останусь. Одного можно за бутылкой послать, а с другим выпить. А от вас одни неприятности.
- Да, не-е, понятно, все будет нормально.
Но все-таки Павлик не сдержался и после вступления вдруг выдал:
- Ну, это так сказать, предтеча к основной части нашего отчета.
Борисов, которого эта фраза резанула по уху, прямо с места удивленно воскликнул:
- Что, что? Это что еще за предтеча?
- Ну, я это, имею в виду предисловие, – начал робко оправдываться Владимиров, поймав на себе испепеляющий взгляд Саныча.
- Вот так и выражайтесь, а то предтеча какая-то, – успокоился Петр Макарович.
Больше Павлик не своевольничал и вполне прилично оттарабанил заученный материал. Его содокладчик, главный инженер партии, который выступал вторым, вообще показал себя на высоте и отчет, в конечном итоге, был принят на отлично. Владимиров почивал на лаврах, считая, что это его заслуга и решил двигаться дальше в плане развития научной карьеры.
Он обратился к Хлебникову с просьбой перевести его из старших инженеров в старшие научные сотрудники. Шеф ему объяснил, что для этого нужна либо кандидатская диссертация, либо стаж работы в научном заведении не менее пятнадцати лет. Тогда Павлик решил стать младшим научным сотрудником. Орленков пояснил ему, что перевести можно, но в деньгах он потеряет прилично, так как оклады в научном секторе для сотрудников без степени гораздо ниже, чем у инженерного состава. Это Павлика никак не устраивало. Осознав, что без защиты диссертации в науке далеко не продвинешься, он вспомнил разговор Саныча с Смерницким по поводу аспирантуры. Владимиров узнал в дирекции, что в этом году выделено одно место для нашего направления, и начал осаждать Орленкова по поводу поступления.
- Ну, какая аспирантура? У тебя даже нет темы диссертации. А для поступления нужно иметь хотя бы тему диссертации и краткий реферат. Все это надо утвердить на ученом совете, – как мог, отбивался от него Саныч. Павлик все понял и начал заваливать Орленкова всевозможными вариантами темы диссертации, исходя из его изобретений и других псевдонаучных исследований в области бурового инструмента.
- Павел, пойми все эти топтания вокруг резцов наклоненных под разным углом и исследования их работы уже прошлый век. Даже на совете это не пройдет, а не то, что на защите. Нужна тема, касающаяся технологии бурения и, желательно, с четкой теоретической направленностью. Понял?
Владимиров все понял и, воспользовавшись паузой после защиты всех отчетов, согласовав с завлабом, отправился на неделю поработать в библиотеках. У Саныча отлегло от сердца:
- Господи, хоть неделю доставать не будет, а там может сам поймет, что в аспирантуре ему делать нечего. Туда еще поступить надо, – рассуждал на эту тему Орленков в курилке. Холоднов, слушая его, только ухмылялся в усы, понимая, что Павлик просто так не сдастся.
Через неделю Владимиров появился в подвале и сразу ринулся в курилку. Завидя меня, подошел и с загадочным видом сообщил:
- Интересную штучку я нарыл, думаю, потянет на диссер.
- Так уж прямо сразу и на диссертацию. Ну, расскажи, что за штучка? – заинтересовался я.
- Не-е, потом. Скоро узнаешь, – еще с более загадочным видом произнес он и удалился в свою комнату.
К концу рабочего дня на стол Орленкова легли с десяток листов исписанных Павликовым слаборазборчивым почерком.
- Что это? – с недоумением спросил Саныч.
- Ну, это, как его, краткий реферат по теме моей диссертации, – с гордостью ответил Владимиров.
Орленков прочитал название:
- Павел! Что это за выражение: «уширение». Это у ширинки может быть уширение, а касательно скважины, расширение. Ну, в какую аспирантуру с твоим косноязычием, – возмутился он, и хотел было уже отложить рукопись в сторону, но Павлик ему не дал:
- Не-е, это понятно. Но вы дальше прочитайте.
Он опять вложил ему в руки свою писанину. Саныч понял, что деваться некуда и углубился в чтение. В конце реферата была представлена формула и несколько графиков составленных на основании расчетных величин, полученных по этой формуле, и экспериментальных данных. Невооруженным глазом было видно, что данная формула с большой достоверностью описывает процесс, происходящий в скважине, которому и был посвящен сей труд. Орленков не поверил своим глазам и досконально все пересчитал, но ошибки не было. Немного поколебавшись, он все-таки решил показать это Хлебникову. Тот пошел тем же путем, но для проверки начал задавать произвольные значения параметров, но результаты расчетов по формуле Павлика все равно были близки к реальным. Шеф потратил два дня, пытаясь уличить Владимирова в плагиате, так как вывод формулы был недостаточно полным и слабо обоснованным, но, перерыв всю свою библиотеку, ничего даже близкого не нашел.
- Нет, все равно тут что-то не то. Хотя деваться некуда, отдавай печатать и будем обсуждать. Сначала в отделе. Посмотрим, как он на словах все это обоснует, – сделал вывод Хлебников.
- Может я еще Редину дам посмотреть? Он парень дотошный, может что накапает? – взмолился Орленков.
Саныч понимал, что если на данном этапе Владимирова не остановить, то дальше он жизни никому не даст. Шеф это тоже понимал и конечно согласился.
Между тем, о научных достижениях Павлика узнал уже весь отдел. В основном все отнеслись к этому спокойно. Только Холоднов был просто шокирован этим известием и не уставал повторять:
- Ну, если Владимиров у нас без пяти минут аспирант, то мое место на овоще-базе грузчиком.
Павлик сильно преобразился, как внешне, так и внутренне. Сменил заношенный пиджак на вполне приличный свитер и застиранную рубашку на новую, но брюки были, по-прежнему, не глаженные. В курилке он важно прохаживался, покуривая дефицитную «Яву» и иногда затевал научные диспуты на разные отвлеченные темы, при этом был, на удивление, не многословен. Единственным, что изменилось в отношении к нему со стороны сотрудников отдела, его больше никто не посылал куда подальше. Люди либо терпеливо слушали его, либо просто отходили в сторону. На все вопросы Редина, анализирующего его научный труд, он однозначно отвечал:
- Не-е, так я тебе и рассказал. Это мой Ноу-Хау.
Попытки что-нибудь выудить из него ни к чему не приводили. Хлебников начал готовить ученый совет по этой теме, как вдруг все открылось, и необходимость в этом отпала.
В один прекрасный день, мы спокойно курили, как вдруг в «кафельный» зал влетел Редин, корчась от смеха и повторяя одну и ту же фразу:
- Ну, Павлик, ну сукин сын, ну молодец, вот придумал!
Через несколько секунд он успокоился и поведал нам причину своего столь бурного веселья. Сегодня утром, проходя мимо Владимирского стола, который был всегда завален какими-то бумагами и книгами, он обратил внимания на один листок. Это был черновик списка использованной литературы, который прилагался к реферату. Его заинтересовал один труд из приведенного перечня, который, судя по названию, явно никакого отношения к бурению не имел и в конечном варианте списка представлен не был. Он порылся у него на столе и нашел интересующую его брошюру под названием «Практические рекомендации младшему и старшему медперсоналу районных поликлиник по акушерству и гинекологии». Книжка была с картинками и Володя увлекся, как вдруг в конце одной из глав он увидел формулу очень схожую по своей структуре с формулой Павлика, только с другими буквенными обозначениями входящих в нее величин. Данная формула, по словам автора, давала возможность рассчитать «возможное уширение влагалищного отверстия роженицы в зависимости от позы плода и его размеров». Формула была получена автором эмпирическим путем, поэтому вывода или каких-то научных выкладок представлено не было. Теперь все встало на свои места. Павлик подставил в формулу свои коэффициенты, значение которых подогнал под нужный результат. В качестве обоснования привел таблицу с несколькими величинами, которые повыдергивал из отчетов и статей разных лет, поэтому при расчетах по формуле получались вполне приемлемые цифры. Владимиров был разоблачен и уличен в плагиате. А шутка «буровик-гинеколог» с его легкой руки приобрела реальные очертания в виде самого Павлика. Издевались над ним еще долго, но мне было всегда его жалко, и в этом я участия не принимал.
Помимо всякого рода производственных и научных коллизий, Павлика постоянно преследовали еще и житейские неприятности.
Однажды, после празднования Дня Советской Армии (23 февраля), подвыпившая публика покидала отдел. Бурлов, стоя на ступеньках, решил на прощание помахать ручкой Шефу, окно кабинета которого выходило на лестницу, не удержался на ногах и кубарем покатился на идущих за ним. Все отделались легким испугом, и только Владимиров отбил себе копчик. Да так сильно, что не мог больше недели сидеть, и вынужден был ходить ежедневно в поликлинику на процедуры. В этот период по какому-то поводу Борисов собрал собрание отдела. Все расселись на стульях, расставленных в курилке, а Павлик остался стоять.
- Павел, ты что-то сказать хочешь? Нет, ну тогда присаживайся, – предложил Петр Макарович.
- Не-е, это, спасибо, я постаю.
- Товарищ Петр Макарович! А он не может, – пытаясь подрожать Никулину, произнес Лямкин. Это вызвало всеобщий смех и разнообразные шутки.
Апогеем его невезучести стали проводы в поле.
«Талые» в этот год уезжали раньше всех и притом все вместе. Как ни старались Редин и Смерницкий отделаться от Павлика, но в Хабаровске заявили, что дважды в аэропорт из экспедиции гонять машину не будут. Так что до Хабаровска приходилось лететь вместе, а дальше разъезжаться по объектам. Накануне отъезда ребят провожали практически всем отделом и прилично выпели. Павлик редко участвовал даже в общеотдельских празднествах по причине отсутствия лишних денег, а также по здоровью. Он быстро пьянел, а если перебирал, то терял над собой контроль и становился очень агрессивным. Так случилось и в этот раз. Изрядно подвыпив, Владимиров воззрился на Лямкина и, вспомнив старые обиды, схватил швабру и кинулся на него, предварительно зачем-то сняв с себя рубашку, ботинки и носки. И вот так, босиком, в одной майке и штанах, размахивая шваброй с криком: «Убью сука!», начал гонять его по всем комнатам. Поначалу все это выглядело смешно, даже для Лямкина, который делал вид, что испугался и, убегая, с хохотом кричал:
- Уберите идиота! Если он меня тронет, я могу оставить двух детей без кормильца.
Но когда Павлик один раз попытался-таки огреть Шуру шваброй и, промахнувшись, чуть было не разбил окно в «кафельном» зале, все поняли, что дело приобретает серьезный оборот. Его скрутили, но он не унимался, поэтому были вынуждены вызвать из главного корпуса его жену. Увидев ее он сразу обмяк, спокойно дал себя одеть и, конвоируемый собственной супругой, был препровожден домой.
В день отъезда все собрались в подвале часов в одиннадцать. Вылет из Домодедово по расписанию должен был состояться в пять часов вечера. Отвезти ребят согласился один парень из горного отдела, у которого были «жигули» универсал и которому надо было кого-то встретить в аэропорту. Необходимость в этом была, так как Редин и Смерницкий должны были жить на буровой в вагончике. Поэтому, помимо собственных вещей и посуды, они везли два геологических спальных мешка приличных размеров и весом не менее пяти килограммов каждый. Владимиров, не успевший отправить багажом свои изобретения воплощенные в металле, тоже вез их на себе. Упакованные в какую-то парусину и перетянутые в трех местах канатом, они занимали много места и по весу были абсолютно неподъемными. Доставить все это в аэропорт нужен был какой-то транспорт.
«Горняк» обещал подъехать к подвалу не позднее двух часов по полудню. Времени до отъезда было достаточно. После вчерашнего, все чувствовали себя не вполне свежими, в особенности Павлик и решили слегка поправить свое здоровье, достав из арсенала припасенного на перелет бутылку водки. Владимиров, который на эти цели деньги не сдавал, заявив, что в самолете он не пьет, все-таки упросил налить ему хотя бы пятьдесят граммов, мотивируя это тем, что до вылета может и не дожить, так ему плохо. Выпив, он сразу же заснул сидя за столом и к моменту прибытия машины был абсолютно не транспортабелен. Ребятам пришлось грузить не только свой скарб, но и, с нашей помощью, Владимирские вещи и железки. Самого Павлика выносили из подвала буквально на руках. На прощание он еще пытался заверить Орленкова на какие не досягаемые высоты он двинет нашу буровую науку в этот полевой сезон.
Далее, со слов Редина, события развивались следующим образом. По прибытию в аэропорт они узнали, что их рейс откладывается по техническим причинам на неопределенное время, но не менее чем на четыре часа. Было принято решение сдать все вещи в камеру хранения. Спальные мешки, из-за их негабаритных размеров, и баул с железками из-за большого веса не взяли. Ребята нашли лавочку на которую все это водрузили и оставили сторожем Владимирова. Но Павлик, изрядно протрезвевший, заявил, что не останется здесь сидеть, если ему не дадут чего-нибудь выпить. Приняв на грудь еще пятьдесят грамм водки, Владимиров впал в благость и спокойно остался сторожить вещи. Побродив полчаса по аэропорту и допив начатую бутылку водки под бутерброды с засохшим сыром в каком-то буфете, Редин с Смерницким решили пополнить запасы спиртного, истощившиеся в процессе ожидания вылета. Обойдя все виноводочные магазины и палатки, поняли, что здесь по нормальным ценам они купить ничего не смогут и решили налегке съездить в Москву. Перед тем, как покинуть аэропорт они уточнили в справочной о времени вылета. Их заверили, что раньше девяти часов регистрацию не объявят. Павлик устроил себе лежанку из двух спальников и уснул, положив под голову свои бесценные железки. Под лавочкой стояла пустая бутылка из-под водки, которую оставил еще кто-то до них. На это никто внимания не обратил, но, впоследствии, она сыграла злую шутку с Владимировым.
Добудиться до Павлика они не смогли. Во избежание неприятностей, Лева забрал у него билет, паспорт и кошелек с деньгами, оставив ему мелочь и три рубля, на всякий случай. Этот момент у Смерницкого потом по-пьяни как-то стерся из памяти.
Они благополучно погрузились в экспресс и менее чем через час прибыли в Москву в район местонахождения подвала. Затарившись алкогольной продукцией в близь лежащем магазине, решили зайти в подвал и оттуда позвонить в аэропорт уточнить время вылета. Орленков был крайне удивлен, когда два, слегка подвыпивших его сотрудника, которые по графику должны были уже пятнадцать минут, как находиться в воздухе, вдруг ввалились в комнату, да еще с полной сумкой спиртного. Кое-как объяснив сложившуюся ситуацию и убедив Саныча, что все будет нормально, они распили на троих пару бутылок сухого вина, после чего позвонили в справочную аэропорта. Им сообщили, что время вылета нужно уточнить после двадцати двух часов, но раньше часа ночи он не состоится теперь уже из-за не прибытия самолета из Хабаровска.
Редин принял решение остаться в подвале:
- В аэропорту все равно делать нечего. Там даже присесть негде. Павлик спит, если и украдут то только его железки, для науки не велика потеря. А мы, как только уточним время вылета, на такси вжик и там.
Лева его поддержал, так как уже клевал носом, и тащиться сейчас в аэропорт ему не хотелось.
- Ладно, оставайтесь, – согласился Орленков. – Только подвал не забудьте закрыть.
И он убыл домой.
Оставшись вдвоем, они распили еще бутылку вина. Смерницкий не выдержал, притащил из каморки спальный мешок, расстелил его и улегся спать. Редин остался дежурить у телефона, но вскоре его тоже сморил сон.
Проснувшись в комнате, в полной темноте, Володя подумал, что все разошлись, как это бывало иногда после очередной пьянки, а его оставили, дабы не тревожить, пусть проспится. Забыв обо всем, он встал, сходил в туалет, потушил свет в коридоре, закрыл подвал и преспокойно отправился домой. В метро он тоже придремнул. Просветление на него нашло только в дверях у его квартиры. Жена, открыв дверь, удивленно спросила:
- Володя! Что случилось, почему ты не улетел?
У Редина в голове пронеслись события прошедшего дня. Он сообразил, что надо ехать назад, только не мог решить, то ли в аэропорт к Павлику, то ли в подвал к спящему, как он надеялся, до сих пор Смерницкому. Но жена, определив степень опьянения мужа, втащила Володю в квартиру и уложила спать со словами:
- Вот сначала проспишься, а потом будешь собирать своих друзей по аэропортам и подвалам.
Наутро Орленков, прибыв на работу раньше обычного, застал картину, которая потрясла его до глубины души. Посередине комнаты поверх спальника возлежал Лев Евгеньевич, сладко посапывая.
- Я не понял? Вы что не улетели? – с удивлением спросил он.
Лева, не сразу сообразив, что происходит, выпалил:
- Куда улетели? Кто улетел?
Осознав, где находится и, вспомнив, что было накануне, робко поинтересовался:
- А, где Редин?
- Вот это я у тебя хотел бы узнать? Вы здесь вдвоем оставались, когда я уходил.
В этот момент в подвале появился Володя. Оценив ситуацию, рассказал Санычу, что по его мнению произошло и начал размышлять над судьбой Павлика:
- Может он все- таки улетел? – с надеждой задал он вопрос самому себе.
Смерницкий обшарил карманы своего пиджака и с удивлением, помимо своих документов, достал паспорт и билет Владимирова, аккуратно вложенные в его бумажник.
- Не думаю, – ответил он и протянул Редину документы.
Володю прошиб холодный пот. Он представил себе Павлика, мечущегося по аэропорту в поисках кого-нибудь из них, да еще и без денег, и без документов.
- Хоть пить я больше уже не хотел, но видимо придется.
Редин достал из сумки лежащей у него под столом бутылку водки. Не успели они наполнить стаканы, как послышался какой-то шум из коридора, а затем трех этажный мат и голос Павлика:
- Есть кто-нибудь живой, мать вашу, помогите!
Все выскочили из комнат и увидели странную картину. Павлик, пытаясь протиснуться в дверь, тащил на спине свои изобретения, и, держа в руках два спальных мешка, которые никак не давали ему попасть в коридор, застрял в дверном проеме. Общими усилиями его извлекли из этого плена. Когда улегся всеобщий смех, он рассказал, что с ним произошло в аэропорту.
Проснулся Павлик часов в шесть утра от того, что кто-то тормошил его за плечо. Спросони, не понял что происходит и выпалил:
- Что, уже прилетели?
- Да, прилетели! И, похоже, мягко приземлились, так, что подъем!
Владимиров продрал глаза и увидел, что перед ним стоит сержант милиции и держит в руках его штормовку, которой он был укрыт заботливым Рединым, и пустую бутылку водки. Невзирая на его попытки объяснить, почему он здесь столько времени спит, он был направлен в отделение милиции. Слуги правопорядка заставили его самостоятельно нести все вещи до места препровождения. В ментовке его обыскали и, не найдя никаких документов, объявили, что он будет задержан на двадцать четыре часа до выяснения личности. Но тут Павлик внезапно нашел свой пропуск в институт, который завалился в боковой карман пиджака. Звонок в директорат подтвердил, что Павлик действительно является сотрудником института, а также его имя, фамилию и отчество. Его уже собирались отпустить, но Владимиров, забыв про сданные в камеру хранения вещи и не понимая, куда делись его документы и деньги, заявил, что его обокрали, и он хочет написать заявление по данному факту. Ему ответили, что если он сию минуту не уберется отсюда со своим металлоломом, то впаяют пятнадцать суток за распитие спиртных напитков в общественных местах и показали злополучную пустую бутылку водки. Павлик, хотя и вспомнил, что пили они водку с другой этикеткой на бутылке, сообразил, что спорить бесполезно и, собрав вещи, быстро покинул отделение. После чего, найдя три рубля в кармане штормовки, поймал частника на пикапе и прибыл в подвал.
Все это дестабилизировало работу отдела на весь день, так как все с удовольствием уже отмечали такой лихой и веселый не отъезд «талых» на полевые работы. Через день они все-таки улетели, но уже без всяких проводов.
При мне Павлик так и не продвинулся ни по хозяйственной, ни по научной части, хотя и не оставлял робких попыток поступить в аспирантуру, которые так и не увенчались успехом.
Я его встретил лет через пять, после увольнения из института. Он тоже в отделе уже не работал. На тот момент он занимал должность старшего бурового мастера в какой-то изыскательской экспедиции и по-прежнему был полон идей, но уже касающихся непосредственно производственной сферы. Внешне он выглядел вполне респектабельно, но брюки были по-прежнему не глаженные.
Юбилей
Еще одно событие, которое мне запомнилось, это торжественные мероприятия, посвященные юбилею создания в институте горно-бурового направления. Дата была круглая и солидная, но точной цифры я не помню.
Подготовка к проведению данного мероприятия началась еще в январе, практически сразу после новогодних праздников, хотя само празднование было намечено на середину марта.
На расширенном ученом совете было решено отметить это событие досрочным завершением всех работ, которые по графику должны были быть закончены до начала полевого сезона. Завотделами и завлабам было поручено составление монографии с кратким изложением всех основных научных достижений с момента основания направления и по сей день, а также подготовить к изданию юбилейный институтский сборник научных статей. Досрочно нашей лаборатории заканчивать было нечего, поэтому основная нагрузка по написанию статей для юбилейного сборника в отделе легла на наши плечи. И как не возмущался Минаев:
- Валентин Михайлович, ну почему с меня четыре статьи, а с Орленкова две, а с Ильича вообще одну? Почему такая несправедливость?
- Во-первых, Витенька, – ласково пытался его увещевать Шеф. – Я сам, несмотря на то, что с головой ушел в составление монографии, обещал дать в сборник две статьи и дам. А тебе, дорогой, грех жаловаться. В ближайшее время отчетов у тебя не предвидится, тема твоя ещё вполне свежая, из неё не только четыре статьи можно выжить, а думаю все пять, а то и шесть. Так что нечего тут плакаться иди и работай.
Поговорили и, как водится, забыли. Петр Макарович и завотделами отчаянно занимались составлением монографии. По данному поводу еженедельно собирались как отдельские, так и расширенные ученые советы, на которых обсуждалось включение в монографию результатов той или иной научной работы. Страсти кипели нешуточные. Каждый отдел стремился как можно шире отразить свой вклад в развитие направления и отстаивал любую, пусть даже самую незначительную тему или какое-то слабо понятное изобретение. Окончательное решение принималось в кабинете Борисова в присутствие трех завотделами. В кулуарах ходили слухи, что при обсуждение дело доходило не только до личных оскорблений, но и до рукоприкладства. За этой суетой все забыли про сборник и вспомнили только в середине февраля после звонка из институтской типографии о том, что до сдачи сборника в печать осталось чуть меньше двух недель. Шеф вызвал всех завлабов на ковер, накрутил хвоста и, в приказном порядке, заявил, что ждет все статьи у себя на столе через два дня.
- Холоднов! Хватит разгадывать кроссворды, – заявил Минаев с порога, войдя в лабораторию после разговора с Хлебниковым. – Где статьи для сборника?
- Во-первых, кроссворды я разгадываю только в обед, – начал парировать Игорь. – А во-вторых, в настоящее время занимаюсь разработкой плана проведения квалификационных испытаний нашей буровой в поле по вашему, Виктор Михайлович, указанию. А что касается статей, то наша плановая статья давно готова и мы её с тобой уже давно обсудили. Серега заканчивает канву статьи по методике и результатам исследований прошлого полевого сезона. Дня через два, я думаю, она выйдет в свет. Так что Вить, хорош придираться. Между прочим третью статью ты сам обещал написать.
- Ты мне, что ещё будешь указывать, что мне делать? В общем так, завтра, крайний срок послезавтра статьи должны быть готовы иначе будет скандал. Из типографии звонили. Им уже гранки надо верстать, а то сборник в срок не выйдет, – кратко сформулировал свой приказ Минаев и сел за стол. Он извлек из верхнего ящика стола кипу исписанных его мелким почерком бумаг и углубился в чтение. Прочтя страницу, он либо убирал её назад в ящик, либо делал на ней какие-то пометки и откладывал в сторону. В зависимости от того что он делал с листком бумаги, выражение на лице менялось от сурового до лирически веселого, как будто прочитанное возвращало его к каким-то романтическим воспоминаниям. Статья вырисовывается, так как стопка бумаг на краю стола росла. Это продолжалось в течение минут двадцати при полной тишине в лаборатории. Вдруг лицо Виктора Михайловича исказилось гримасой выражающей крайнюю досаду и он выпалил:
- Черт, я же совсем забыл, Шеф записал за нами четыре статьи. Ну, интеллектуал Игорь Владимирович, что делать будем? Это, между прочим, касается всех! Думайте, как будем выходить из положения.
После этой тирады, выданной на одном дыхании, Серега с Игорем, как по команде, поднялись и пошли курить. Я тоже встал, но немножко замешкавшись у стола, робко предложил:
- Может можно что-нибудь слепить из перевода рекламных проспектов, которые вы мне дали? Я его практически закончил.
- Что? Какой перевод? – встрепенулся Минаев и с надеждой посмотрел на меня, но вспомнив, о чем я говорю, с досадой ответил:
- Нет, это не пойдет. Из этого будет отдельная статья, с фотографиями и сравнительным анализом себестоимости работ нашей установкой и импортными. Мы её в журнал «Недра» пихнем. Я уже договорился, там тоже будет рубрика, посвященная нашему институту и, в частности, юбилею.
Я пожал плечами в знак согласия, мол начальству видней, и тоже пошел в курилку.
После перекура, длившегося минут пятнадцать, в надежде, что Минаев, не дождавшись нас, смоется по своим партийным делам, мы вошли в комнату и нашли Виктора Михайловича в крайней степени раздражения.
- Мне кажется основное место работы у вас в курилке, – процедил он сквозь зубы и уже, более или менее, нормальным тоном продолжил:
- Завтра с утра у меня на столе должны лежать три отпечатанные статьи!
Он сунул в руки Холоднова рукопись своей статьи и добавил:
- Ещё раз сам прочитай и поправь, если что не так. Да, и всем думать на тему четвертой статьи. Всё, до завтра.
Когда за ним закрылась дверь нашей комнаты, Игорь не смог сдержать своего негодования:
- Нет видали! Он там перед Хлебниковым берет повышенные обязательства, четыре статьи, да ещё выдайте на гора за два дня, а я должен всё это расхлебывать.
- Ну уж, конечно, только ты, а я, что ничего не делаю? Вот на, забирай, я закончил, – с обидой произнес Кристовский. Он встал из-за стола, подошел к Игорю, и тоже сунул ему в руки кипу бумаг, испещренную какими-то графиками и таблицами. Сделав это, он гордо встряхнул своей цыганской гривой и удалился в курилку.
- Все очень здорово, но из этого ещё должны получиться статьи. А кто этим будет заниматься под конец рабочего дня? Конечно, Холоднов!
- Может, могу чем-то помочь? - робко поинтересовался я.
- Чем ты можешь помочь? Увидишь в курилке Машу, передай ей, что придется сегодня задержаться. Она более или менее разбирает почерк Минаева и Сереги, а то если эти каракули мне полностью переписывать я и до утра не управлюсь.
Игорь Владимирович не слыл трудоголиком, но обладал определенным писательским талантом и в критические ситуации для лаборатории превращал абсолютно сырой материал в главу отчета или в научную статью, что он опять сделал и в этот раз.
Утром на столе у Минаева лежали отпечатанные и аккуратно сброшюрованные три статьи. Виктор Михайлович отнесся к этому как должному и, удобно устроившись за столом, приступил к чтению. Процесс изучения материала он сопровождал хмыканьем, глубокими вздохами и даже легкими смешками, делая какие-то пометки на полях. Закончив, он произнес:
- Ну ладно, вполне прилично. Надо кое-что подправить и можно отдавать на суд Шефа. Так, ну, а что у нас с четвертой статьей? Придумали что-нибудь?
В ответ в комнате воцарилась гробовая тишина. Её нарушил приход Хлебникова. Выйдя на середину комнаты, в своей обычной ехидной манере, он произнес:
- Как дела? Как трудимся на благо науки? Виктор Михайлович, надеюсь, вы помните, что сегодня желательно сдать статьи для сборника?
- Да, конечно, Валентин Михайлович. Вот сейчас кое-что подправим, и я вам занесу, – не моргнув глазом, отрапортовал Минаев. Шеф слегка скосился на пачку печатных листов в руках у Виктора Михайловича, одобрительно кашлянул, пробормотал себе поднос: «Ну, хорошо», и покинул помещение.
Через час статьи уже в чистовом виде были готовы, и Минаев отнес их Хлебникову.
Пробыв у него около получаса, вернулся страшно раздосадованный:
- Черт старый, все помнит: «Витенька, у меня записано, что за вами четыре статьи. Где, дорогой мой, четвертая». Как я не отбрыкивался, но четвертую статью придется писать. Ты понял Холоднов?
- Что опять Холоднов? Я и так вчера с работы чуть ли не в десять ушел. Можно считать две статьи почти с нуля написал. У меня в голове полная каша, так что предложить, увы, сейчас ничего не смогу. Вить, давай отложим до завтра?
- Завтра? Завтра уже надо ему на стол статью положить иначе он из меня душу вынет.
- Ты краски то не сгущай, не первый раз такое происходит. И раньше статьи задерживали, ничего никто не умер, никого не уволили, – пытался успокоить Михалыча Игорь.
- Уволить, конечно, не уволят, а вот премии под юбилей могут лишить, – как бы про себя произнес Минаев.
- А, что премия намечается, и большая? – заинтересовался Холоднов.
- Большая или небольшая, пока сказать не могу. Но деньги Министерство выделило, но сумму Борисов держит в тайне. Премировать, мол, будем самых достоенных! Вот Хлебников и стремится по всем показателям выйти в первые ряды. Конечно он прав. Нехватало ему, столько сделавшему для нашего направления, из-за этого сборника остаться без премии, а у Борисова, я знаю, ума хватит. Так что сегодня надо этот вопрос решить.
- В отношении Шефа это понятно, но нам то, простым смертным, что-нибудь перепадет? – не унимался Игорь.
- Дай мне ещё одну статью или хотя бы тему, тогда может быть и перепадет, – с раздражением ответил Минаев.
- Ну, ещё и может быть. Я так не согласен, хотелось бы поконкретней, – с этими словами Холоднов двинулся к выходу из комнаты. В этот момент Минаев, который начал разбирать бумаги на столе, наткнулся на мою злополучную докладную записку:
- Так, подожди, а это что такое?
Игорь поначалу тоже удивился, но подойдя к столу и взглянув на печатные листы у него в руках, вспомнил:
- А, так это докладная, которую осенью для Борисова готовили, а потом оказалось, что уже не надо.
Игорь хотел было ещё что-то добавить, но Михалыч махнул на него рукой и углубился в чтение, а мы все пока решили покурить.
По возвращению застали Минаева в полной благости:
- Между прочим, эта докладная вполне может сойти за статью, хотя по объему немного маловато будет. Но деваться некуда, отнесу Хлебникову, может проскочит.
Я хотел сказать, что навряд ли проскочит, но Кристовский рукой показал мне, чтобы я молчал. Виктор Михайлович убыл к Шефу без моих комментариев к данному варианту четвертой статьи.
В конце дня Шеф зашел к нам в комнату и объявил, обращаясь ко всем:
- Конечно, я ожидал от вас большего, но статьи, надо сказать, получились вполне приличные.
Я уже с облегчением вздохнул, но Хлебников продолжил:
- Хотелось бы отметить последнюю статью, которую, Витя, ты мне принес. Объем маловат, но в целом работа актуальная. Интересные вопросы в ней поднимаются, как раз тема для дальнейших исследований.
После этой фразы Кристовский с гордостью посмотрел на меня. В его взгляде как бы читалось: «Ну что я говорил. Все зависит от его настроения». Да, он действительно был прав. Три месяца назад это была никчемная и ни кому не нужная записулька, а сегодня она превратилась в «тему для дальнейших исследований». Я сделал вывод, что пути научной мысли непредсказуемы: то, что вчера полностью отвергалось, сегодня могут посчитать открытием.
- А автор кто этой статьи? – как бы, между прочим, спросил Шеф.
- Валентин Михайлович, вы же знаете, у нас над статьями всегда работает устоявшийся творческий коллектив. А над этой статьёй работал ещё и Андрей. Так что и он будет в авторах, – опередив Минаева, ответил Игорь.
- То есть у вас с авторскими правами, слава богу, все в порядке?
- Мы традиций не нарушаем, – подтвердил Виктор Михайлович.
В традициях отдела в авторы статей для институтского сборника вставляли всех, кто хоть каким-то боком имел к ним отношение, а в одну статью от лаборатории в авторы ещё добавляли и Шефа. Никаких скандалов по этому поводу никогда не возникало, т.к. денег за это творчество никому не платили, да и сборник распространялся в основном только в институте. Единственное, что это давало автору – статья считалась научным трудом.
- А вот у Орленкова я столкнулся с проблемой, – продолжил развивать авторскую тему Хлебников. – Принесли они мне свои две статьи. С одной все нормально, как обычно, в авторах четыре человека, а вторая подписана только одним человеком, Владимировым. Я прочитал и вызвал к себе Орленкова и Редина, спрашиваю: «Вы, что хотите сказать, что эту статью Павлик сам написал, единолично?». Орленкова вы знаете, миротворец хренов: «Да, ладно, пусть один будет, а то он потом мне всю плеш проест, что я своим соавторством гашу его творческие порывы». Видали, как Владимиров нынче излагает, творческие порывы его, видишь ли, гасят. Хорошо меня Редин поддержал. Говорит, в первоначальном варианте, пока Орленков ее не причесал, статья напоминала малопонятное описание изобретения, а теперь имеет хоть какое-то наукообразие и заслуга в этом Владимира Александровича. Я вызвал Владимирова, и воззвал к его совести. Так он мне в ответ полчаса доказывал, что к статье кроме него никто никакого отношения не имеет. Согласился на соавторство только после того, как я ему пригрозил, что статья не увидит свет только за одной его подписью.
- Теперь я понял, почему Павлик последнее время в курилке опять начал поднимать любимую тему на счет «пиявок, которые к нему присосались», - подвел итог Холоднов.
Далее все проходило мирно. Все статьи были единогласно утверждены на ученом совете отдела, и юбилейный сборник вышел в срок. Премию получили все сотрудники отдела, без исключений, только суммы сильно разнились.
Наступил торжественный день. Накануне все суетились, собирали деньги, бегали по магазинам, обсуждали меню будущего банкета, спорили и опять посылали гонцов , в том числе досталось и мне. Сначала я был послан вместе с Рединым и Кристовским за водкой и другими горячительными напитками, а под конец за картошкой, овощами и хлебом вместе с молодыми специалистами. Дабы, как было наказано Шефом, как комсорг отдела должен проследить, чтобы все по списку купили. С этой задачей я справился с честью.
Утром следующего деня мы явственно ощутили приближение будущего застолья. Любой человек, заглянувший в наш подвал, мог сильно засомневаться в плане, куда он попал: в отдел буровых работ или в ресторан, судя по запахам которые оттуда доносились. Наша немногочисленная женская команда, под предводительством Салохиной, пришла пораньше и начала активно вонять всеми компонентами салата оливье, соленьями, неизвестно кем добытой свежей зеленью, тушеным мясом и другими закусками.
По плану от 11 до 12 часов дня должно было пройти торжественное собрание всего горно-бурового направления в главном корпусе института. По слухам, на нем ожидалось присутствие, чуть ли не самого министра. Удивление этот факт ни у кого не вызывал, так как в то время Министерство Геологии СССР возглавлял человек специальностью которого было бурение скважин, да и высшее образование он получил в институте, выпускниками которого почти на восемьдесят процентов были укомплектованы отделы. Понимая торжественность момента, все без исключения были при параде, и уже после одиннадцати часов толкались в кафельном зале, готовые идти в главный корпус. Но появление Хлебникова изменило наши планы:
- Позвонили из дирекции, начало заседания переносится, в течение десяти минут обещали уточнить на сколько.
- Валентин Михайлович! Поторопите их там, – взмолился Бурлов, который все это время трудился чернорабочим на кухне. – Я не смогу еще два часа это нюхать, ничем не запивая.
- Ничего Сережа, потерпишь. У меня тоже слюнки текут, – ответил Шеф и удалился в свой кабинет.
Ожидая более точной информации, народ решил не расходится по комнатам. Образовавшуюся временную пазу с успехом заполнял Бурлов красочно и в подробностях описывающий вкус и процесс приготовления блюд готовящихся к подаче на праздничный стол:
-…я попробовал и говорю, Салохина, вобла ты старая, ты что влюбилась, капуста то пересоленная, а она мне это не я, это Машка. А та в ответ: «Я к капусте даже не прикасалась», « Как не прикасалась!?», ну и понеслось. Ещё бы немного и в волосы друг другу вцепились, если бы я не разнял…, - Василич хотел еще что-то добавить, но на пороге кафельного зала появился Хлебников. По лицу Валентина Михайловича никогда нельзя было определить, какую новость он собирается сообщить хорошую или плохую. В зале воцарилась тишина, Шеф прокашлялся и объявил:
- Борисова и Минаева пригласил к себе министр для вручения почетной грамоты и награждения нашего направления юбилейным знаком: «Ударник коммунистического труда» ну и, как там еще пишется, сколько-то лет в строю. После чего состоится праздничный обед. Вручение назначено на час дня, а остальные мероприятия как получится. В общем, общее торжественное собрание переносится.
- Не, понятно, они там праздновать будут, а мы тут сиди и жди у моря погоды, – вдруг перебил Шефа Павлик.
- Павел, вот какой ты все-таки невыдержанный и не тактичный человек. Если уж ты не испытываешь уважения ко мне, как к руководителю отдела, то хотя бы уважай мой возраст и не перебивай. Короче говоря, собрание переносится на неопределенное время и, скорее всего, на завтра. Поэтому накрывайте на стол, – последние слова Хлебникова потонули в общем крике «Ура!».
- Да, забыл сказать, Редин и Кристовский, кассир вас очень просила ее посетить. Вам там что-то полагается получить. Желательно сегодня, а то она положит деньги на депозит.
На эту фразу, кроме этих двоих никто не обратил внимание, так как все кинулись стаскивать из комнат стулья и столы в курилку. Но, впоследствии, из-за их похода в институт, получился скандал.
Праздничный стол установили в кафельном зале в виде буквы Т. По замыслу авторов, основным из которых был вновь испеченный зам. завотдела Шура Лямкин, во главе стола должны были располагаться Шеф и все завлабы, а далее по ранжиру, ведущие научные сотрудники и все неостепененные. Шура в этом вопросе проявлял явно излишнюю инициативу, чем вызвал раздражение даже у всегда спокойного Ильича:
- У нас здесь, что свадьба намечается? Ты еще записки разложи, где кому сидеть.
- Я хотел, как лучше, чтоб порядок был, – начал оправдываться Лямкин.
- Действительно, Шура, не суетись. Какая разница кто где будет сидеть, главное чтобы всем место хватило, а остальное ерунда, – поддержал Ильича Орленков.
К половине второго все было готово. Стол был накрыт и, несмотря на то, что в сервировке участвовали совершенно разные по своей форме и назначению тарелки, рюмки и стаканы, собранные со всего отдела, выглядел очень респектабельно.
Практически все были в сборе и уселись за столом. Отсутствовали только Минаев и, отбежавшие в институт, Редин с Кристовским. Первое слово, естественно, взял Валентин Михайлович:
- Ну, Витю ждать бесполезно, а ребята скоро подойдут, поэтому приступим к официальной части нашего собрания, – начал Шеф, пока все накладывали по тарелкам закуски и разливали напитки под общий гомон. Наконец воцарилась тишина и он продолжил:
- Я понимаю, что вам всем сейчас очень хочется скорее выпить, а не слушать пространные речи на тему образования и развития горно-бурового направления нашего института. Поэтому постараюсь быть кратким, но всё же напомню вам по какому поводу у нас состоялся столь грандиозный банкет. После окончания института я был направлен …
Валентин Михайлович действительно был краток, если учесть то событие, по которому мы пьянствовали. Его речь заняла не более пяти минут, в которые он умудрился вложить все основные вехи развития отдела и упомянуть тех кто, помимо него, внес в этот процесс свой вклад:
- Так давайте выпьем за дальнейшее развитие и процветание нашего….- последние слова Шефа потонули в шуме отодвигающихся стульев и громогласном «Ура».
Опрокинув в себя содержимое стаканов, все принялись с энтузиазмом поглощать имеющиеся в избытке на столе яства, запивая их, кто пивом, кто квасом или минералкой.
Череду тостов, все на ту же тему процветания отдела, направления и института в целом, прервал приход Редина и Кристовского.
- Так, ребята, штрафную за процветания отдела, – провозгласил Бурлов, по умолчанию, взявший на себя обязанности тамады.
Ребята хитро переглянулись и выпили предложенные им полстакана водки до дна.
В последующие несколько минут банкет протекал в вяло текущем режиме, без пафосных тостов и громогласных речей, до того момента пока в зале не появился Виктор Михайлович Минаев. Его появление было замечено мной и Холодновым:
- О, Витя! В министерстве все кончилось или сбежал? Давай выпьем за это, за процветание, – уже не вполне трезвым голосом произнес Игорь, пытаясь сунуть в руку Минаева стакан с водкой.
- Так, я не могу понять, что здесь происходит? – с неподдельным удивлением оглядывая присутствующих и отводя в сторону руку Холоднова со стаканом, произнес Михалыч. – Вы почему пьёте? В полчетвертого собрание, вы что не знаете?
- Ни слухом, ни духом! Нам сказали, что переносится все на завтра потому, что вас в министерстве отобедать пригласили, – произнес Холоднов.
- Да, какой обед! Все сорвалось. Министра в ЦК вызвали. Зам. по науке, наш куратор, в загранкомандировке. Дали нам какого-то министерского партийного деятеля, он должен был нас поздравить и все отдать. Так ведь нет, как можно, надо в торжественной обстановке. С нами в институт притащился. Выпить что ли на халяву рассчитывает? – Виктор Михайлович сделал паузу и призадумался, но через мгновение произнес:
- А где Редин и Серега? Я же их в институте встретил у кассы и предупредил, чтобы передали, что собрание будет в полчетвертого.
- От тебя в первый раз это слышу. Ничего не сказали.
- Вот засранцы! Да и сейчас смотрю, их нет. Меня видимо увидели, испугались и смылись. Борисов еще из министерства звонил, хотел заранее предупредить, чтоб не напивались, но дозвонился только до тбешников. Ладно! Холоднов, давайте вместе с Лямкиным соберите всех более или менее трезвых и дуйте в главный корпус.
- Витя, это практически невозможно! Более или менее трезвый здесь только ты.
- Холоднов, сейчас не до шуток. Сорвем собрание, всем мало не покажется. Хлебников чтобы обязательно был, ему выступать. Надеюсь, остроту момента я до тебя донес. Действуй! А я уже должен быть в институте.
Еще не успела закрыться за Минаевым дверь в подвал, как Игорь громогласно возвестил:
- Народ, подъем! Пошли все на собрание!
- Какое собрание? Ты что шутишь что ли? – раздались пьяные возгласы.
- Я не шучу! Минаев приходил. Собрание назначено на половину четвертого. У нас всего двадцать минут.
- А он что на обед не остался? – поинтересовался Лямкин.
- Там все сорвалось. Здесь будут награждать. Из министерства кто-то будет, так что надо идти. Шура, на тебе Хлебников. Его явка обязательна.
Шеф увидев Минаева и понимая, что его приход ничего хорошего не сулит, предпочел удалиться в свой кабинет. Лямкин нашел его дремлющим в кресле и приступил к побудке. Слегка потрясывая Шефа за плечо, начал монотонно повторять:
- Валентин Михайлович, надо в институт идти. Собрание все-таки будет. Там кто-то из министерства приехал, будет нас награждать.
Шеф воспринял слово «министерство», встрепенулся и сказал:
- Из министерства говоришь, ну тогда надо идти.
Хлебников выглядел неважно. Он прекрасно соображал и вполне внятно изъяснялся, но на ногах держался плохо. Шура помог ему надеть пальто, но передвигаться без посторонней помощи он не мог. Помогать Лямкину поддерживать Шефа в процесс перехода в институт вызвался еще и Павлик. Сначала застолья он не отходил от Шуры и, забыв про все обиды, развлекал его своими байками.
Несмотря на всеобщее задорное настроение, через пятнадцать минут все были готовы и двинулись в главный корпус. Процессию возглавляли женщины и молодые специалисты, которые, в соответствии с терминологией Минаева, были действительно более или менее трезвые. Далее следовали Павлик и Лямкин, поддерживающие с двух сторон под руки Шефа. Дыша им в спины, шли Орленков и Ильич. Мы с Холодновым замыкали шествие. Бурлов идти наотрез отказался, сославшись на «плохое самочувствие». Хотя Игорь сделал правильное предположение:
- Видишь ли сердце у него пошаливает! Да Редина с Серегой ждет. Надеется, что выпить принесут. Лямкин предусмотрительно все спрятал под замок в кабинете у Шефа, чтоб не выжрали до нашего возвращения.
Путь нам предстоял нелегкий. Маршрут пролегал по асфальтовой дорожке, вдоль бетонного забора какого-то предприятия, прилегающего с одной стороны к нашему институту. Далее она плавно переходила в тротуар, который обрывался у самой проходной главного корпуса. В советские времена разные там дорожки от снега практически не чистили, поэтому к концу зимы они превращались в узкие натоптанные тропинки, на которых с трудом могли разойтись два человека. Обстановка еще усугублялась тем, что на дворе стоял март и в результате оттепелей, перемежающихся с ночными заморозками, тропинка превратилась в самый настоящий каток. Вдобавок наше не вполне трезвое состояние и недавно выпавший мокрый снег создавали дополнительные трудности для преодоления этого сравнительно небольшого расстояния.
Первый инцидент не заставил себя долго ждать. Пройдя несколько шагов по обледенелой тропинке, Павлик, который что-то доказывал Лямкину, отчаянно жестикулируя свободной рукой, вдруг на какое-то мгновение отпустил локоть Шефа и тот плавно начал валиться на Шуру. Тот не удержался, и они оба завалились на мокрый снег.
Орленков кинулся помогать, но поскользнулся. Пытаясь удержаться на ногах, схватился за Павлика и они вместе упали на противоположную сторону тропинки. Причем Саныч упал Павлику на грудь, накрыв полностью своим телом его голову. Павлик стал задыхаться. Отчаянно что-то мыча и суча ногами, он делал попытки вылезти из-под Саныча. Шеф лежал абсолютно спокойно поперек Лямкина, который тоже пытался подняться, но лед и мокрый снег сводили его усилия на нет. Подоспевший Ильич, еле держась на ногах, умудрился поднять Шефа и помог встать Лямкину. Так они и стояли, держась друг за друга и боясь пошевелиться, пока мы с Холодновым не подоспели. Давясь от смеха, подскальзываясь и падая на колени, ценой неимоверных усилий мы стащили Орленкова с почти задохнувшегося Павлика и поставили их на ноги. Больше всех возмущался главный виновник произошедшего:
- Чего вы ржете? Я вообще думал помру, чуть не задохнулся! И еще спину себе отбил, – причитал Павлик.
- Задохнулся бы и не велика потеря. Одним м…ком меньше было бы. Тебе чего сказали делать: Валентина Михайловича поддерживать, а не руками сучить. Новые идеи у него, а его никто не понимает. Небось специально хотел Шефа угробить и меня заодно? – пошел в атаку Лямкин.
- Да Володя, - вдруг в перепалку вступил Шеф. – Следует отметить, что ты своими руками, вернее отсутствием одной из них в нужном месте, мог покалечить руководство отдела. Я тебе это припомню.
Павлик не на шутку перепугался и начал что-то лопотать в свое оправдание:
- Нее, это, я не хотел. Я это случайно, вы не думайте. Я это так, увлекся немного.
Дальнейшее его блеяние никто не услышал. Оно потонуло в общем истерическом смехе вызванным нашим плачевным внешним видом. Налипший на верхнюю одежду снег мы кое-как, помогая друг другу, отчистили, а с мокрыми брюками сделать было ничего нельзя. Больше всех в этом плане пострадали Лямкин и Павлик, у которых при падении на спину задрались куртки, и теперь с их мокрых задниц стекала вода. Вдоволь насмеявшись, мы продолжили движение. Павлик, как не оправдавший оказанного ему высокого доверия, был заменен на Ильича и мы, на этот раз, без остановок добрались до института.
Перед входом в проходную Валентин Михайлович встрепенулся, приосанился и самостоятельно гордо прошествовал мимо охраны и далее в главный корпус. Войдя в актовый зал, мы сразу поняли по злобным взглядам, брошенным в нашу сторону Минаевым и Борисовым, что ждали только нас. В помещение стоял стойкий запах недавно потребленной алкогольной продукции вперемешку с чесноком, кинзой и еще какой-то вонючей закуской. Стало ясно, что не только нас не успели предупредить, что собрание все-таки состоится. Все быстро расселись на свободные места. Шеф отправился в президиум, где уже чинно восседали Борисов, окруженный остальными завотделами, и Минаев с представителем из министерства. Последний сидел с постным лицом, выражавшим явное желание как можно скорее покинуть это сборище.
- Ну что же, наконец-то все в сборе, думаю можно начинать, – провозгласил Петр Макарович и добавил:
- Слово предоставляется представителю МИНГЕО СССР товарищу Петрову Петру Петровичу! Пожалуйста, Петр Петрович.
Представитель особо себя не утруждал. С такой же постной рожей, зачитал поздравительное письмо за подписью министра, передал Борисову грамоту и почетный знак и сел назад в президиум. Зал взорвался бурными аплодисментами. Подвыпивший народ особо себя не сдерживал, раздались возгласы:
- Даешь горно-буровое направление!
- Вперед, навстречу коммунизму! Ура!! – и так далее. Борисову стоило больших усилий остановить эту вакханалию всеобщей радости и пьяного восторга. Виктор Михайлович, увидев изумленное выражение лица министерского работника, понимая, что народ пьянеет на глазах и ситуация может в любой момент выйти из-под контроля, что-то шепнул ему на ухо и они незаметно удалились.
После того, как в зале воцарилась относительная тишина, Петр Макарович начал поочереди приглашать на трибуну завотделов. Награждение начальников грамотами и ценными подарками, также сопровождалось всеобщим радостным гомоном, бурными овациями и громогласными криками «ура!». С ответным благодарственным словом выступил только завотдела техники безопасности и был очень краток, понимая всеобщее настроение. Остальные два начальники по понятным причинам от речей воздержались, хотя заведующий горного отдела в знак благодарности умудрился обнять Борисова и смачно трижды облобызать, чем вызвал бурю восторга у своих сотрудников.
С заключительным словом выступил Петр Макарович и тоже по сокращенной программе. Зачитав несколько основных этапов развития направления из монографии и, пожелав всем дальнейших успехов на научном поприще, в завершении произнес:
- На этом наше торжественное собрание можно считать закрытым. У кого есть какие-нибудь вопросы или пожелания?
Последняя фраза была лишней. Из глубины зала поднялся один из завлабов горного отдела и, слегка заплетающимся языком, сначала поблагодарил за отеческую заботу руководство института, а затем понес что-то насчет расширения или сокращения экспериментальной базы отдела. Понять, что он хочет сказать, было трудно, так как он все время путался и, в конце концов, оборвав себя на полуслове, замолчал и сел на место. Но поднятая им тема экспериментальных работ возбудила Павлика. Он начал нервно ерзать на стуле и, наконец, встал и выкрикнул:
-Ээ, можно мне сказать?
- Хорошо Павел, только кратко, – слегка поморщившись, произнес Борисов.
Лучше бы Павлик не вставал, а говорил с места. Его «праздничные» брюки начали в теплом помещении подсыхать и издавать удушающий запах давно нестированного белья, который начал распространяться по рядам. Кто-то даже пересел на другое месту, а некоторые начали зажимать носы. Но сам Павлик ничего не чувствовал и самозабвенно рассказывал о тяжелой и неблагодарной работе естествоиспытателей и всяческих гонениях на них.
- Так Павел, все понятно, – прервал его Борисов. – Что ты конкретно предлагаешь?
- Я? Ну это, усилить!
- Что усилить?
- Ну, базу эту, экспериментную. Да, и еще, премии платить за внедрение изобретений. Вот!
Борисов с облегчением вздохнул и уже хотел сказать, что все свободны, как вдруг из зала донеслось:
- Петр Макарович! Можно мне пару слов по поводу матобеспечения?
Шура Лямкин никак не мог пропустить такой случай, чтобы не показать свою осведомленность в вопросах снабжения отдела письменными принадлежностями и хозтоварами. Но с его брюками дело обстояло еще хуже. Они были почти из чистой шерсти и, когда он поднялся со своего места, его объемная пятая точка начала парить. Пока Шура рассуждал на тему что, на что-то там «…. должны выделяться средств’а, а средств’а, фактически, не выделяются», процесс испарения влаги усилился и пар начал подниматься еще и из-под воротника его рубашки. Сзади начали шептать:
- Шура ты горишь, давай заканчивай, а то не потушим!
На поднимающиеся от Лямкина клубы пара обратил внимание и Борисов:
- Хорошо, Александр, давай вопросы финансирования хозчасти отдела обсудим в рабочем порядке. Я смотрю, ты уже кипишь, да и я недалек от этого состояние, так что давайте заканчивать.
Последняя фраза была встречена громким хохотом и разными колкостями в адрес Лямкина, но Шура не стал на них отвечать. Испуская пар как разогретый утюг, он взял куртку и гордо вышел из зала. Мы тоже последовали за ним.
В подвал решили возвращаться только я, Холоднов и Орленков. Женщины, а также молодые специалисты, возглавляемые Смерницким, на собрании вообще не присутствовали. Дойдя до проходной и не дождавшись нас, приняли решение проигнорировать это мероприятие, посчитав, что все вернулись назад и продолжили праздновать. Валентин Михайлович покинул собрание сразу по окончании речи Борисова. Также поступил и Ильич. Павлик, более или менее обсох и почти не смердел. Он вознамерился тоже вернуться в подвал, но был отловлен женой, дожидавшейся его у проходной, и препровожден домой. Лямкин после конфуза был не в настроении и, сунув Орленкову ключ от кабинета Шефа, понуро побрел в сторону метро.
Наша троица решила не рисковать и назад пошла более длинной, но безопасной дорогой. Обогнули институт с другой стороны, пройдя метров сто по трамвайным путям, а затем дворами дошли до подвала. Распахнув входную дверь, мы застали забавную картину. В коридоре у кабинета Хлебникова на карачках ползал Бурлов, шаря под дверью линейкой, пытаясь что-то достать.
- Василич! Ты когда успел так нажраться? – окликнул его Орленков.
Бурлов тут же вскочил, отряхнулся и с милой улыбкой ответил:
- Да нет, это я тут просто кое-что потерял. А, что собрание закончилось? А, Лямкин где?
- Лямкина нет и не будет, а ключ от кабинета у меня. Холоднов, а может ну эту водку нахрен? Пойдем лучше по домам? – ехидно улыбаясь, произнес Орленков.
Услышав это, Василич сначала побледнел, потом покраснел и гневно заорал:
- Вы что издеваетесь надо мной? Я тут битых два часа сижу, жду их, а они по домам! Как хотите, а бутылку мне выдайте!
Саныч открыл кабинет Шефа и у двери обнаружил плоскую слегка изогнутую металлическую пластину, с виду напоминавшую самодельную отмычку. Сообразив, что искал Бурлов, ползая на карачках в коридоре, поднял ее и, подойдя к нему ехидно произнес, помахивая железкой перед носом:
- Понятно чем ты здесь занимался! Хреновый ты взломщик Бурлов. За два часа не смог открыть простейший замок.
- Да ладно, хреновый. Открыл бы. Просто она у меня выскользнула и под дверь улетела. Нет, я все-таки не пойму, мы пить будем?
- Да, успокойся ты, сейчас выпьем, – весело произнес Холоднов, вынося из кабинета, одну на половину опорожненную, другую непочатую, бутылки водки и пару пива.
Увидев напитки, Василич сразу просветлел лицом и кинулся доставать закуски, убранные им в холодильник. Столы из курилки никто не убрал, и мы вчетвером вольготно расположились за одним из них.
- Как собрание прошло? – вдруг вспомнил Василич.
Сначала я в подробностях изложил весь процесс нашего «перехода через Альпы». Холоднов дополнил картину, красочно описав общую атмосферу, царившую на протяжении всего собрания, и уделил особое внимание выступлениям Владимирова и Лямкина. Все дружно поржали, допили водку и разошлись по домам.
Утром на работе появились все, кроме Шефа. Валентин Михайлович, понимая, что сегодня может быть разбор «вчерашних полетов», позвонил и сказался больным, наказав Лямкину убрать все последствия давешнего пиршества.
Но народ единогласно потребовал продолжения банкета, практически сорванного институтским торжественным собранием. Тем более что закуски и выпивки осталось в избытке.
Только мы наполнили стаканы, как в подвале появились Борисов и Минаев. Виктор Михайлович, увидев Редина и Кристовского, старательно прятавшихся за чужие спины, прямо с порога курилки начал их распекать и в выражениях не стеснялся:
- Можете вы мне внятно объяснить, почему вы не сказали, что собрание все-таки состоится? – закончил свою тираду Михалыч. Потупив взор, Серега пробормотал:
- Да, чего-то как-то подзабыли.
- Подзабыли! – не унимался Минаев. – А, я вот, твою забывчивость не забуду и как-нибудь при случае тебе припомню.
- Да, отличились мы вчера перед представителем парткома министерства, – вступил в разговор Борисов. - Он нам с Виктором битый час мозги компостировал: «… у вас идеологическая работа слабо поставлена и дисциплина на низком уровне, буду вынужден сделать оргвыводы». Когда мы в него бутылку коньяка влили, вроде отошел, даже повеселел. Анекдоты политические начал рассказывать. Думаю, все обойдется.
- А где Валентин Михайлович? – поинтересовался Минаев.
- Он звонил утром. Сказал, что слегка приболел, решил денек отлежаться, – отрапортовал Лямкин.
- Ну, понятно, приболел значит, – с легкой ехидцей произнес Петр Макарович и спросил, обращаясь к Бурлову:
- Серега, ты чего там за спиной прячешь? Давай выставляй на стол. Хоть и скомкали праздник, но дата все-таки круглая. За это можно выпить.
Выпив с народом пару рюмок, начальство засобиралось на выход, сопроводив свой отход наказом:
- Ладно, так и быть, сегодня догуливайте, но чтоб завтра никаких пьянок. Приду, проверю. А мы к горнякам пошли. У них тоже руководитель вроде заболел, а как вчера целовался.
Все произнесенное Борисовым было встречено одобрительным гулом и смехом.
Мы всё допили и доели. Сытые и слегка пьяные, разошлись по домам еще до окончания рабочего дня. Праздник закончился. Потекли однообразные рабочие будни. Все готовились и ждали отъезда на полевые работы.
Поле
Подлетая к аэропорту г. Магадана, мне стало ясно почему в известной песне Колыма называется «черной планетой». В конце мая лиственница еще не распустилась, и внизу виднелось нагромождение как бы налезающих друг на друга сопок абсолютно черного цвета. При отсутствии солнечного света создавалось впечатление какого-то инопланетного ландшафта. Полет длился уже почти двенадцать часов. Мы порядком устали от монотонного гула турбин, и запасы горячительных напитков давно истощились. Осталось только некоторое количество экспортной водки, предназначенное для подарков местным руководящим кадрам. Когда объявили что самолет идет на посадку, мы бурно отреагировали на это сообщение криками «ура».
Из нашей лаборатории летели только я и Серега Кристовский, и еще двое из Тульского филиала института: Володя Катаненков, белобрысый рослый парень, тридцати лет отроду, высокий, с косой саженью в плечах и девушка Галя, лет тридцати пяти, небольшого роста и с пышными формами тела. В отделе ее называли «тульская двустволка», за ее великолепный бюст четвертого размера. С Катаненковым мы познакомились еще в Москве, когда он приезжал на защиту отчета. Минаев представив нас друг другу, сразу озвучил, что теперь мы будем работать вместе: Володя отвечает за буровой инструмент и оснастку, а я за технологию. «Думаю, вы споетесь» - с ехидцей заключил он. И мы «спелись». Вовка мне понравился с первого взгляда чисто внешне. Если бы он носил волосы подлиннее, то был бы почти копией трубадура из мультфильма «Бременские музыканты». Немного пообщавшись, мы поняли что у нас много общего. По работе и по многим житейским вопросам, как то семья, дети наши мнения совпадали. Я был рад, что предстоящие два, а может и три, месяца, в зависимости от обстоятельств, мы проведем вместе.
После посадки в аэропорту Магадана нужно было пересесть на местные авиалинии и долететь до города Сусуман. Оттуда нас должна была забрать машина с прииска «Экспериментальный», на базе которого последние пять лет проводились наши научно-исследовательские работы. С билетами проблем не было, так как наступило время отпусков и все колымчане улетали, как они говорили, «на большую землю». А мы двигались в противопотоке. Но не обошлось без приключений. В аэропорту Сусумана в связи с бурной весной протаяла взлетно-посадочная полоса и рейсовый самолет АН-24 сесть на нее уже не мог. Его заменили на «кукурузник»- АН-2 и время полета увеличилось до двух часов. Но, как говорил М.М. Жванецкий:«… у нас с собой было». Серега, который был здесь уже не раз и знал все злачные места, сбегал и принес четыре бутылки портвейна, так что время в полете пролетело незаметно. Перед посадкой пилоты строго приказали всем пристегнуться, так как взлетная полоса грунтовая и посадка точно не будет «мягкой». Действительно, нас пару раз так тряхануло, что не выполни мы приказ летунов, без травматизма не обошлось бы.
Самолет подкатил к одноэтажному зданию серо-коричневого цвета с несколькими грязными окнами и отвалившейся местами со стен штукатуркой. С виду оно больше напоминало заброшенный склад. Внутри скопилось большое количество людей, с надеждой наблюдавших за рабочими, латающими щебенкой провал на полосе, и изредка бросая взгляды на АН-24 грустно стоявшего без признаков жизни невдалеке. Никто не возмущался, понимая что нужно ждать окончания ремонта, так как даже четыре «кукурузника» пущенные вместо двух рейсовых самолетов всех желающих улететь сегодня не заберут.
Дорога от аэропорта на приисковом «уазике», заняла не более часа. Начала сказываться разница во времени (в те годы + 8 часов к Москве), клонило ко сну, но я сделал над собой усилие и сумел обозреть пролетавшие за окном окрестности. Грунтовая дорога, других на Колыме я не встречал, была достаточно ровная и пролегала в распадке между уходящими в бесконечность грядами сопок. Слева, высокие с остроконечными вершинами на которых еще лежал снег, отвесной скалистой стороной обращенные к дороге, были больше похожи на небольшие горы. По бокам на них росли лиственницы, высокие деревья с черными стволами и распростертыми во все стороны голыми ветками. У подножья несла свои воды бурная река Берелех с шумом перекатываясь через попадающиеся на ее пути ледяные торосы. Создавалось впечатление, что ты попал в какое-то зловещее сказочное царство. От всего этого пейзажа веяло холодом еще не ушедшей до конца зимы.
С другой стороны ландшафт выглядел менее грозным. Небольшие пологие холмы, местами покрытые низкорослым кустарником и пробивающейся из вечной мерзлоты зеленой травкой, уходили вправо от дороги постепенно увеличиваясь по высоте и, в конце концов, упирались в такие же сопки. Картину портили то и дело попадающиеся кучи ржавого металлолома, остовы каких-то механизмов и старые отвалы отработанного при промывки грунта, где сквозь крупный щебень грязно-серого цвета уже пробивалась какая-то поросль.
Картина за окном не менялась и я все-таки заснул. Очнулся от громкой реплики Кристовского. После посадки в Сусумане он сразу из рубахи-парня Сереги превратился в начальника отряда Сергея Анатольевича:
- Так, приехали! Выходим, забираем вещи, ничего не забываем. Сейчас я вас буду расселять.
Машина стояла в торце одноэтажного здания напротив двери. Цвет стен и отделка были такими же как в аэропорту, отличие было только в двухскатной крыше, покрытой почерневшим от времени шифером. Рядом с входом красовалась вполне приличная, обрамленная в деревянную рамку, табличка: «Общежитие прииска «Экспериментальный» ОСВЗ». Аббревиатура была знакомой и обозначала « Объединение «Северо-Восток Золото». Эта организация являлась головным заказчиком нашей буровой установки. Ей подчинялись все золотодобывающие предприятия на Колыме и практически все структурные подразделения. В общем это был основной хозяин этого региона.
Отдав команду, Анатолич выскочил из автобуса и скрылся за массивной деревянной дверью.
- Чего он так разорался? – пробормотал я спросонья.
- Пока ты спал мы заезжали в местный лобаз и он с водилой уже принял допинг, вот и раскомандовался, – пояснил мне Володя.
- А ты не заходил?
- Обижаешь старичок. Я тоже затарился. А то как же, окончательную доставку до места пребывания надо же отметить.
- Отлично! – обрадовался я, так как после смешения разных напитков за этот день в моей голове начали происходит очень неприятные процессы, требующие либо болеутоляющего, либо легкого продолжения банкета.
- Скажешь тогда сколько с меня, – добавил я.
- Разберемся, – это был любимый ответ Катаненкова по темам, на которые он сейчас говорить не хотел.
Вслед за Серегой почти с такой же скоростью из машины выскочила Галя, бросив в нашу сторону фразу:
- Мальчики, я надеюсь вы мои вещи заберете.
- Тоже мне нашла мальчиков, игривая девчонка, – злобно прошипел Володя, но сумку ее прихватил.
Мы вошли в помещение и, пройдя через тамбур, оказались в длинном слабо освещенном коридоре. По обе стороны его красовались свежо выкрашенные коричневые двери комнат. С виду обычная общага, если бы не застекленная с трех сторон веранда с зимним садом, бильярдом и новеньким большим телевизором, располагающаяся в противоположном конце здания. Она здорово скрашивала общую казенную атмосферу этого заведения.
По коридору гордо вышагивал Кристовский с какой-то маленькой пухленькой женщиной среднего возраста. Они открывали двери комнат, заглядывали туда, потом что-то обсуждали и шли дальше. Наконец осмотр помещений был закончен и вышеупомянутая дама вручила ключи Сереге, а он в ответ начал шептать что-то ей на ушко придерживая за талию. Женщина сначала смутилась и удивленно посмотрела на него, но потом громко засмеялась и с хохотом направилась к выходу. Анатолич проводил ее масленым взглядом, а затем растекся в улыбке как майская лужа. Как потом оказалось, это была комендант общежития.
- Ну, долго будем лыбиться? Сказал, что будешь расселять, так давай уже расселяй! – произнес Володя и двинулся к Серега. Тот сразу отрезвел от окрика и начал быстро открывать выделенные нам апартаменты приговаривая: «Значит я тут буду, Галя здесь, а вы с Андреем тут».
В комната имелись две железные кровати с панцирной сеткой, по тумбочке в изголовье, стол и двустворчатый шкаф. Стандартная по тем временам общажная меблировка. Стены были покрашены бледно желтой краской, а бетонный пол в темно коричневый цвет. Судя по запаху здесь недавно сделали косметический ремонт. Отопление уже отключили и температура в комнате была явно ниже чем на улице, а от пола поднимался холод, как в морозильной камере. Создавалось такое впечатление, что бетон налили прямо на мерзлоту без какой-либо изоляции.
Я плюхнулся на кровать и провалился в яму. Сетка была старая и сильно растянутая.
- Не тушуйся старичок. Завтра наберем досок и подложим под нее. Получится вполне приемлемое ложе, – ободрил меня Володя.
Что мне еще нравилось в Катаненкове это его обстоятельность во всех вопросах, неважно касалось ли это быта или работы. И еще он любил порядок. Вот и тут, пока я валялся на кровати, он аккуратно разложил свои вещи в шкаф, предварительно спросив какие полки оставить мне верхние или нижние, а туалетные принадлежности в тумбочку. Закончив эту процедуру, он сходил в туалет, умылся и, вытираясь казенным вафельным полотенцем, поинтересовался у меня:
- Старичок, ты как готов отпраздновать новоселье или подустал, и будешь отбиваться к морфею?
Второе конечно мне было милее, но я решил все-таки поддержать компанию. Проделав все тоже с вещами, но менее аккуратно, и посетив удобства, я присел к столу. Володя уже разложил свои подорожники, любезно собранные его супругой, и выставил на стол бутылку «Русской» и три пива. Я добавил к этому свои припасы. Мы уже хотели разлить водку по стаканам, как в комнату вошел Кристовский. Был он свеже выбрит, одет в белую рубашку и наглаженные темные брюки, при этом от него еще исходил запах какого-то импортного одеколона.
- Значит так, – опять командирским тоном начал он. - Я пошел по начальству, а вы можете отдохнуть. А завтра чтобы были к девяти утра на буровой, как штык.
- Серега завязывай ты выпендриваться. Разберемся мы, что нам делать. Ты сам то к девяти не забудь придти, – осадил его Вовка, указывая на сумку в его руке из которой торчали три горлышка подарочной водки. Серега немного смутился, и уже более спокойно ответил:
- Ну, ты же знаешь, это подарки. Ладно, я побежал, а то все уже скоро домой пойдут.
Дверь за ним закрылась и, выждав минуту, Катаненков разразился тирадой в его адрес:
- Вот что за человек! Завтра бурить начнем и вся спесь с него слетит. Будет в процессе. Мужик он рукастый и станок знает, как свои пять пальцев. А сейчас он больше перед тобой выделывается. Ты же новенький. По начальству он пошел! Ну, в гараж зайдет и к снабженцам, может еще главному инженеру пузырь занесет, а остальное со своими корешами выпьет. Он сюда уже лет пять ездит, здесь его каждая собака знает. А на буровой он, в лучшем случае, появится к обеду, помяни мои слова. Ладно, давай за приезд тоже махнем.
Выпивали мы недолго. По местному времени было всего пять часов с небольшим, за окном вовсю светило солнце, но в Москве уже наступила глубокая ночь. Наши организмы еще не перестроились и, забравшись под одеяла, мы сразу забылись в глубоком сне.
Проснулся я рано. Часы показывали половину шестого утра уже по местному времени. Но продолжить дальше почивать не дал мне Вовка:
- Старик, я думаю сегодня в столовку не пойдем. Домашние харчи надо доесть, а то пропадут. И я тут уже чайку заварил, так что вставай, будем завтракать.
На столе стояли не известно откуда взявшаяся литровая банка, из которой торчал кипятильник, и два дымящихся стакана с чаем. Я нехотя вылез из-под одеяла и отправился в туалет. Температура там была еще ниже чем в комнате и приближалась к нулевой отметке. Поэтому мой утренний туалет занял не более пяти минут.
Позавтракав, мы решили не рассиживаться, а спокойно двинуться к месту работы. Общага была пока практически пустой. Помимо нас одну большую комнату занимала бригада дорожных рабочих и одноместный номер интеллигентный мужчина в возрасте, явный представитель какого-то ведомства. Он то и попался нам навстречу в коридоре. В полосатой пижаме, с полотенцем на плече, он слегка смутился, явно не рассчитывая на встречу с кем либо, вежливо поздоровался и быстро проследовал в туалет. Больше мы его не видели. По слухам, он где-то здорово напился, нахамил кому-то из руководства и был отозван в Магадан для дачи объяснений. В общем внешность бывает обманчива. Остальные комнаты ожидали прибытия сотрудников Магаданского НИИ, которые занимались на прииске внедрением технологии и оборудования по промывке золота. По словам Катаненкова, приток народа должен начаться в первой декаде июня.
Проходя через поселок, Володя успел мне показать, где располагаются все основные приисковые службы, а также столовую, магазин, баню и рассказал график их работы:
- Управа начинает работать с девяти тридцати, как белые люди, а остальные с восьми. Столовая с семи утра, но приходить лучше к восьми, когда работяги уже поедят и умотают на смену. Лобаз с девяти, а алкоголь, как везде, продают с одиннадцати. Баня два раза в неделю, среда и суббота. Короче, старик, жить можно.
Основную площадь поселка занимали производственные здания, растянувшиеся от дороги к берегу реки. Жилые дома, в основном двух этажные, находились по обе стороны промышленной площадки, а за ними начинался настоящий «шанхай» из самодельных сараюшек, вагончиков и бытовок. Картину завершали вклинивающиеся между ними теплицы, разные по размеру и по конструкции. Меня поразило то, что несмотря на суровый климат и чудовищные бытовые условия, люди умудрялись круглый год жить в этих сооружениях, да еще и работать на прииске. К домам, из-за вечной мерзлоты, все коммуникации подводились над землей закутанные в утеплитель и рубероид, а сверху их закрывали деревянные короба, которые во многих случаях использовались как тротуары. Вот по этим коробам, проходя от одного дома к другому, мы прошли весь поселок. Проделать этот путь мы могли быстрее и короче, но весна была еще в полном разгаре, везде текли потоки воды или стояли огромные лужи.
Наша буровая располагалась на противоположной от поселка стороне дороге метрах в двухстах от нее, на пригорке. Площадка была выбрана ровная, без каких либо уклонов. Вокруг станка крутился какой-то лысый детина. Завидев его, Вовка закричал:
- О, Хохол, сколько лет, сколько зим! Ты чего в этот раз с нами будешь работать?
- Ха, научники, уже приехали! – радостно ответил он на приветствие.
Они обнялись как старые друзья.
- Не, это я только буравуху выгнал. С вами Колька должен работать, а я послезавтра подаюсь на материк, в отпуск почти на полгода.
- Накопил, значит, – уточнил Вовка.
- Ну да, накопил, – с гордостью ответил Хохол. - Сперва на юга подамся, а потом на родину, в Донецк, стариков проведать.
- Хорошо тебе отдохнуть, – пожелал ему Володя, и пошел осматривать буровую. Но Хохол задержал:
- Ты погоди желать то. Завтра провожать меня будем, так что все, сколько вас есть, приходите. Пировать будем здесь, у компрессорной, – и он показал рукой на деревянную постройку, сильно почерневшую от времени, располагавшуюся чуть выше буровой. У входа в нее были вкопаны длинные деревянные стол и лавки по бокам, чем ни место для пиршества.
Вовка по хозяйски осмотрел станок, подергал за какие-то ручки, а потом оглядевшись вокруг спросил:
- Ну а где наш буровой снаряд, трубы и мои всякие приблуды?
- Так мне же никто не сказал, что вы уже приехали. Все в целости на складе. Ща в гараж пойду, може если машину найду, привезу, – и он неспешно двинулся в направлении поселка.
- Вовка, а как его зовут, Хохол это же кличка? – поинтересовался я, так как в меру своей стеснительности мне было неудобно сразу так его называть.
- Не помню, кажется Юра. Да его так все здесь зовут, Хохол и Хохол. Хотя он, по-моему, не украинец. Фамилия у него какая-то, на ов кончается. Это я думаю, за его комплекцию так прозвали. Ты же видел, здоровый, розовощекий, упитанный, да еще он очень сало любит. Как-то раз кто-то шматок приличного размера на обед принес, так он его за смену весь смолол. А вообще их здесь много, я имею в виду хохлов. Народ даже говорит, что это не Калыма, а Хохлыма. Каждый второй с Украины, а уж там хохол он или не хохол, какая разница, лишь бы мужик был нормальный.
От нечего делать я начал ходить вокруг буровой и задавать вопросы Катаненкову по незнакомым мне механизмам. Володя охотно отвечал. Так мы коротали время в ожидании машины с инструментом, приезд который, как я понял, был под вопросом.
- Да, такими темпами, я чувствую, мы не скоро начнем бурить, – с досадой произнес Вовка, уселся на большой гладкий камень и закурил.
- Не знаю как у вас в отделе, а мои руководители мне такую программу испытаний накатали, что не то что за месяц, а за два не сделаешь.
- А почему за месяц? Мне сказали, что минимум два будем здесь находиться, – поинтересовался я.
- Правильно два. Только перед самым отлетом Крису позвонил Минаев и сказал, что принято решение провести квалификационные испытания нашей буровой в этом году, в июле. С Бахмачевского завода уже отгружают и установку, и инструмент, и два компрессора в придачу, в общем полный комплект. Так что на всякие научные изыски у нас остается всего лишь месяц, потому что эти испытания могут растянуться и перейти еще на август. А там уже белые мухи полетят и, хочешь не хочешь, надо будет на крыло и домой.
- А почему он мне ничего не сказал? – с обидой спросил я.
- Да ты же позже в аэропорт приехал. Он нам уже сообщил это радостное известие, а в голове у него не отложилось, что тебя еще не было. Да ты на свой счет это не бери, это же Серега, неразговорчивый, лишний раз рот не откроет, только если, когда выпьет. Так, но где же этот Хохол с машиной?
- Может нам тоже надо туда пойти, помочь погрузить? – предложил я.
- Не суетись, старичек. Там самый легкий предмет – это трубный ключ, да и тот килограмм двенадцать весит. Все упаковано в ящики, на складе тельфер есть. Погрузят без нас, а мы здесь еще пупок надорвем пока разгружать будем.
В этот момент на дороге появилась Галя. Увидев нас, радостно замахала рукой и быстро начала подниматься к буровой.
- Ну, вот народ начал подтягиваться. Теперь дело пойдет, – с усмешкой произнес Вовка.
- Вы почему меня не разбудили? – вместо приветствия, задыхаясь после подъема, выпалила она.
- Во-первых, здравствуйте Галина! А во-вторых, на вашу побудку никаких указаний нам отдано не было. Ты там по дороге нашего командира не видела?
- Это кого, Серегу что ли? Нет, он меня вчера проводил до столовки, а сам пошел куда-то. Сказал, что по делам. С тех пор я его не видела. А что сюда он не приходил? – поинтересовалась она.
И тут Катаненков вспылил:
- Ты чего глупые вопросы задаешь! Сама не видишь, сидим здесь, от перекуров уже уши опухли. Станок на месте, а бурить не можем. Инструмента нет, бурилы нет, а Кристовский где-то ….. – Володя осекся, так как на дороге показался грузовик и, свернув, надсадно рыча, начал подниматься к буровой.
Первым из кабины вывалился Серега. С первого взгляда было видно, что он либо еще не отошел от вчерашнего, либо уже опохмелился. За ним из кабины вылез Хохол и уже открыл рот, желая что-то сказать, но Крис его опередил:
- Всем привет! Вот машину нашли. Хорош сидеть! Сейчас станок запустим и надо разгружать.
Хохол подошел к Володьке и тихо, улыбаясь, произнес:
- Я его по дороге подобрал. Он, это, по-моему того, во хмелю.
- Сам вижу. Ладно, дизель запускай. Разберемся.
Вовка подошел к Кристовскому, который уже собирался залезть в кузов, и спокойно сказал:
- Серега, ты бы лучше в магазин пошел, распорядился насчет харчей, а то в столовую каждый день в обед бегать, как-то не с руки. Ты же там всех баб знаешь, а мы с Андреем тут сами справимся.
Крис призадумался, но затем согласился и со словами:
- Ладно, только аккуратно. Ну, а я тогда пошел, – двинулся в направлении поселка.
Сама разгрузка машины заняла около часа, а затем еще почти два часа мы разбирали ящики и раскладывали все по местам, так чтобы завтра с утра уже можно было начать бурить. Володя хотел еще снаряд поставить на ротор и обсадку закрепить к нему, но тут Хохол взмолился:
- Хлопцы, отпустите меня. Бабам надо с закуской на завтра помочь, а Колька выйдет и все вам сделает.
Мы отнеслись к просьбе с пониманием, и радостный Хохол почти бегом понесся вниз по холму. Да и нас чувство голода погнало в столовую.
С виду это заведение своим внутренним убранством и системой обслуживания ничем не отличалось от таких же материковых. Вызывало удивление изобилие всяческих растений на окнах и во всех свободных уголках, а главное разнообразие, от тропических пальм до простых полевых ромашек. Меня поразило богатое меню, которое в то время можно было встретить не в каждом кафе: три вида первого; салаты овощные, рыбные, оливье; закуски мясные; селедка с яйцом под майонезом. Но главное это вторые блюда: мясное рагу; рыба разного приготовления; пельмени и вареники в ассортименте, а далее всевозможные морсы и компоты из местных ягод.
Мы пришли уже перед закрытием, в районе трех часов. Народу практически не было. Катаненкова узнала женщина на раздаче:
- Здравствуй Вова! А мы вас еще вчера ждали. Нам сообщили, что москвичи приехали. Ну что, как обычно, полный стакан сметаны?
- Да, долейте для полноты картины, – согласился Володя и растекся в лучезарной улыбке. Ему понравилось, что его здесь помнят. Когда мы сели за стол, в процессе еды, я выразил свое удивление по поводу ассортимента блюд и их качества.
- Если они будут плохо готовить, их золотари на вилы поднимут. А ассортимент здесь каждый год один и тот же. Меняется иногда, то суп новый изобретут или рыбу какую-нибудь завезут. А так все одно и тоже, но зато всегда вкусно. Здесь же одни хохлушки и одного формата, столовская мафия. Пробиться сюда на работу невозможно.
Отобедав, мы вернулись в общагу и заглянули к Сереге. Он в одежде лежал на кровати свернувшись калачиком и мирно посапывал. У окна стояли две коробки, по наклейкам на них мы определили что это была тушенка. На полу беспорядочно валялись с десяток банок каких-то рыбных консервов, а под столом лежал набитый чем-то под завязку приличных размеров вещь-мешок. Окинув это оценивающим взглядом, Володя произнес:
- Ну вот, человек начал заниматься своими прямыми обязанностями.
- Может разбудим его и поможем раздеться? – предложил я.
Катаненков хмыкнул и сказал:
- Ну, если хочешь получить по морде или еще куда-нибудь, можешь попробовать. А я уже опыт имею. Проснется и сам все сделает.
На следующий день, подходя к буровой, мы услышали звук работающего дизеля. Вовка сразу ободрился и прибавил шаг. Я еле поспевал за ним. Подойдя, увидели за рычагами сухощавого, небольшого роста мужчину, пытавшегося подтащить к устью скважины наш буровой снаряд.
- Коля здорово! – пытаясь перекричать рев дизеля, проорал Вовка. Коля пожал протянутую руку, а вместо приветствия тоже проорал:
- Помоги подтащить!
Когда процесс был завершен, Коля заглушил дизель. Это был тот самый бурильщик, который с самого начала появления нашей буровой на прииске работал по этой теме. Фамилия была его Мыцек. Выходец откуда-то из западной Украины, всю свою сознательную жизнь он проработал на Колыме и слыл на прииске многопрофильным специалистом. Немногословный, непонятного, по внешнему виду, возраста, он был очень энергичный и, как мне показалось, любой механизм, с которым он работал, безоговорочно ему подчинялся. Вовка не успел перекинуться с ним и двумя словами, как на буровой появились Серега и Галина, держа в руках по пакету с продуктами.
- Коля, дружище, рад тебя видеть! – заорал Серега и кинулся обниматься. После обмена дежурными фразами типа: «Как дела, как семья, дети…», Серега спросил:
- Ну что, опять с нами? Поработаем?
Мыцек немного помялся, а потом произнес:
- Да не знаю. Меня сначала вроде к вам занарядили, а сегодня сказали, чтобы завтра в мастерские выходил. Надо там все подготовить к приезду магаданцев.
- А это надолго? – спросил, изрядно погрустневший, Вовка.
Коля призадумался, а потом ответил:
- Если один буду ковыряться то…, не могу сказать. А если кого-нибудь в помощники дадут, недели за две управимся. Ладно, Серега, пойдем дизелем займемся. Там кое-чего подделать надо, а то встанет.
Мыцек и Крис полезли на буровую и начали копаться в двигателе. Катаненков, окончательно расстроенный, отошел от буровой и закурил. Погрустив немного, он встал и вдруг бодро произнес:
- Так, нечего раскисать. Давай быт налаживать, а там посмотрим.
Мы вскрыли большой фанерный ящик и извлекли из него железную печную плиту с двумя конфорками. Затем оттуда на свет появились два больших матерчатых мешка с кухонной утварью, алюминиевый раскладной столик и два стульчика, тоже раскладные, с брезентовыми, изрядно потертыми сиденьями. Володя еще немного порылся в содержимом, выкидывая оттуда какие-то тряпки, ржавые банки, пока не извлек деревянный ящик с инструментами.
- Отлично, не сперли! Пила есть, топор, молоток, плоскогубцы, похоже все на месте. Здесь ничего так не ценится, как хороший инструмент. А это все я из Тулы в прошлом году сам привез. Пошли обустраиваться.
Мы набрали камней, выложили из них что-то вроде очага на который водрузили печную плиту. Натаскали досок разных размеров, которые остались от прошлогоднего ремонта компрессорной. Приволокли два бревна и из всего этого соорудили стол и две лавки по боками. Вовка нашел небольшую круглую боковину катушки от кабеля и сделал из нее кухонный стол у очага. Пока мы все это сооружали, Серега с Колей закончили возиться с дизелем и начали о чем-то спорить, стоя у буровой.
- Нет, Серега, это долго не простоит. Надо менять. Да чего мы спорим? Пошли лучше на склад сходим, если найдем заменим, а если нет, тогда в мастерские отнесем. Ребята там покумекают, – произнеся это, Мыцек поставил точку в споре и, не дожидаясь ответа Кристовского, быстро пошел в поселок. Серега последовал за ним.
Тем временем Галина тоже не стояла на месте, а приняла активное участие в налаживании быта. Сходила на ручей, протекавший поблизости, перемыла всю посуду, разожгла огонь в очаге и поставила кипятиться чайник и кастрюлю с водой. Питьевая вода оказалась в пятидесяти литровом алюминиевым бидоне, неизвестно откуда появившемся здесь.
- Мыцек небось привез. Он пешком ходить не любит, его всегда кто-нибудь подбрасывает до буровой, – прокомментировал это явление Вовка.
Мы начали устанавливать и закреплять по месту изготовленную «мебель», как вдруг с дороги донесся звук работающего двигателя. Вчерашний ГАЗ-66 опять, недовольно урча, взбирался на холм.
- Ого! Уже везут? Что-то они быстро, – произнес Катаненков. Но грузовик проследовал мимо буровой и остановился у входа в компрессорную. Из кабины выпрыгнул Хохол, откинул задний борт, и они вместе с водителем начали выгружать ящики со спиртным, занося их внутрь помещения.
- Понятно. Готовится большое застолье. Судя по количеству выпивки весь поселок будет гулять.
Увлеченные работой по хозяйству, мы не заметили, как вернулись Коля с Серегой и сразу полезли к дизелю. Установив запчасть, которая к их радости оказалась на складе, запустили двигатель.
- Ну, вот теперь полный порядок. Я же говорил тебе, даже звук другой, – радостно проорал Мыцек. Крис закивал в знак согласия.
Время близилось к обеду, и Вовка предложил прогуляться до столовой.
- Что вы, мальчики, никуда ходить не надо. Чай я заварила, супчик из концентрата забацила и картошка уже сварилась. Сейчас туда тушоночки засыплю и можно к столу. Я что, зря старалась? – возмутилась Галя.
- Коль, может поешь с нами, – предложил Серега. Мыцек скептически осмотрел Галину стряпню и вежливо отказался:
- Спасибо за приглашение, но мне домой надо заскочить. Да еще кое-какие запчасти принесу и шланги запасные. Я их в гараже у себя припрятал, чтоб не увели.
Во время обеда Катаненкова прорвало:
- Серега, надо в Москву Минаеву звонить. Обрисовать нашу безнадежную ситуацию. Пусть он с ОСВЗ свяжется, а они с прииском. Как думаешь?
- Разберемся, – буркнул Крис, жадно прихлебывая супчик. По его состояния было видно, что он еще не совсем отошел от многочисленных «деловых» встреч.
- Чего тут разбираться! Два человека могут работать на нашей буровой: один уже в отпуске, а второго магаданцам отдают. А мы здесь что делать будем, красотами любоваться и комарянов кормить? – выпалил Вовка.
Крис молча продолжил поглощать пищу.
- Серега, надо звонить Минаеву, – настаивал Вовка.
- Тебе надо, ты и звони, – пробормотал Кристовский, не отрываясь от миски.
Далее разговор продолжился уже на повышенных тонах.
- Так, я не понял? Кто у нас здесь Ленина играет ты или я?
- Чего? – спросил Крис, подняв глаза от миски, и удивленно посмотрел на Вовку.
- Я имею ввиду, кто у нас командир - ты, а не я. И тебе надо этим заниматься, – пояснил Володя.
- Ты такой же как и я начальник отряда, – парировал Серега.
- Формально да, но Минаев твой начальник, и только он может помочь, – напирал Вовка. Галя попыталась разрядить обстановку:
- Мальчики, не ругайтесь! Давайте лучше чаю попьем.
- Галина не лезь. Разговор принципиальный, – рявкнул Катаненков. Не известно чем бы это все закончилось, если бы мимо буровой опять не проехал все тот же грузовик и не привлек всеобщее внимание. Он остановился, и из кузова начали выпрыгивать с хохотом и прибаутками женщины, очень похожие на тех, которых мы видели вчера в столовой. На этот раз Хохол и водитель выгрузили из кузова несколько столов, стульев, ящики с посудой и три большие алюминиевые кастрюли, из-под крышек которых шел пар.
- Ну, все дело будет. Вся столовая сюда переехала, даже с мебелью и посудой, – подметил Вовка.
- Ладно Володя, давай не будем ссориться. Надо сначала переговорить с руководством прииска, а если не получится решить вопрос, тогда буду звонить в Москву, – подвел итог перепалки Крис.
- Никто не собирается ругаться. Меня волнует другое: сегодня четверг, завтра пятница, а там выходные. В понедельник Мыцек окончательно угнездиться на своем рабочем месте, и мы его оттуда уже не вырвем. Завтра надо все решать, – сделал свое заключение Вовка.
В этот момент от компрессорной донеслось:
- Серега, хорош работать! Иди помоги нам, а то без мужиков пропадаем.
Голос был звонкий, но из-за машины кому он принадлежал видно не было. Затем послышался многоголосный женский хохот. Крис сразу встрепенулся, приосанился и со словами: «Я все понял. Пойду помогу, раз просят», двинулся к компрессорной. Мы тоже решили завершить этот рабочий день. Помогли Гале собрать продукты, посуду и уложить их в деревянный ящик с защелками, очень похожий на ящик для боеприпасов. Вовка замотал замки на проволоку, а сверху водрузил на крышку небольшой валун.
- Воровство здесь не в чести, даже у бичей. Это от зверья всякого, а больше от собак. Один раз не убрали, так они мало того что все сожрали, еще и пораскидали по сторонам всю посуду, – объяснил свои действия Катаненков.
Придя в общежитие, я, чувствуя себя немного виноватым, что не принял участия в давешнем споре, решил реабилитироваться и произнес:
- Володь, а может Серега прав. Надо действительно попытаться сначала с руководством договориться, а потом уже волну в Москву пускать. Ты только не горячись.
Я напрасно опасался, что он опять вспыхнет и начнет возмущаться. Но запал видимо прошел и он спокойно ответил:
- Я не горячусь. Время теряем. В прошлом году пробурили всего 15 метров за два месяца. Погрязли в ремонтах, то буровая, то компрессор встанет. А в этом, чувствую, и этих пятнадцати не набурим.
- Если Серега не захочет звонить, могу я позвонить.
- Позвонить и я могу. Дело не в этом. Серегу подставим. Что Минаев про него подумает? – ответил на мое предложение Вовка. И увидев, что я тоже погрустнел, добавил:
- Да ты не тушуйся старичок, все образуется. Побурим, подергаем за рычаги!
Мы завалились на кровати и задремали, но вдруг Вовка резко вскочил, посмотрел на часы и произнес:
- Так, половина шестого. Столовка, конечно, не работает. Все там у компрессорной. Поэтому если хотим в себя что-то метнуть, надо туда идти. Да и Хохла нужно уважить, а то обидится. Хорошего мужика обижать не стоит.
Мне хотелось спать, еще сказывалась разница во времени, но чувство голода пересилило. Галина идти с нами отказалась, сославшись на усталость.
К моменту нашего прихода проводы в отпуск уже были в полном разгаре. К имеющемуся стационарному столу были приставлены с двух концов столовские и все были накрыты клеенками. Народу было много и свободных мест почти не осталось. Нам удалось присоседиться в конце деревянного стола рядом с какой-то дамой, бальзаковского возраста, которая тут же принялась за нами ухаживать. Закуска была немудреная, но стол от нее буквально ломился. Мясо жареное, мясо тушеное, курица, пельмени, картошка в виде гарнира и жареная с мясом. Из холодных закусок присутствовали колбасы, сыр, ветчина и соленья. Но больше всего меня поразило изобилие зелени, которая пучками лежала на всех столах. В Москве в это время года об этом можно было только мечтать.
- Это все из теплиц. Белые ночи. Солнце садится поздно и встает рано, а скоро совсем почти заходить не будет. Вот у них все и прет в огороде. Скоро огурцы пойдут, помидоры. Они даже арбузы с дынями выращивать умудряются, так что не удивляйся, – пояснил мне Вовка.
Милая дама, не спрашивая нас, наложила полные тарелки всякой закуси в ассортименте и поставила перед нами со словами:
- Кушайте на здоровье! А выпивку сами наливайте, что хотите и сколько хотите. Колымский закон.
В напитках недостатка не было. Через каждые полметра кучками стояли три водки, коньяк, шампанское и вино двух видов. Если что-то заканчивалось, то тут же подносились новые бутылки. Несмотря на то, что люди еще подходили и уже рассаживались вторым рядом на ящиках или камнях, празднество подходило к своей кульминации. Тосты во здравие виновника торжества шли чередой. И хотя из-за гомона нам разобрать слова было сложно, мы все-таки вместе со всеми вставали, чекались с окружающими и, под дружные крики «ура», опорожняли стаканы. Мое внимание привлек все тот же грузовик, который стоял недалеко от стола с опущенными с трех сторон бортами, а в кузове были аккуратно разложены матрасы. Я хотел выяснить для кого это предназначалось, но уже через полчаса понял сам. Какой-то мужик попытался выйти из-за стола, но потерял равновесие и рухнул на землю. Тут же двое, один из которых был водителем грузовика, подхватили его на руки, понесли и уложили на один из матрасов. Мужик попытался слезть оттуда, но ему сделать это не дали и опять силой уложили на место. Водитель что-то резкое сказал ему на ухо, тот успокоился и больше попыток покинуть кузов не предпринимал. В течение часа я еще несколько раз наблюдал подобную процедуру. Когда кузов почти заполнился телами празднующих, водитель закрыл борта и грузовик поехал в поселок, развозить уставших от празднества по домам. Торжественная часть закончилась, и народ начал перемещаться вдоль стола, подсаживаясь к знакомым пообщаться и выпить. К нам тоже подсел какой-то знакомый Катаненкова и со словами: «Ну как там Москва, стоит столица? Пусть и дальше стоит!» опрокинул в себя полстакана водки. Он решил представить нам сидящих рядом людей, давая им в основном не лестные характеристики типа: « А это Мишка, слесарь. Слесарь он классный, но выпить на халяву любит. Верняк нажрется и на «пьяновозе» домой поедет». Потом перешел на производственную тему и попытался на пальцах объяснить нам технологию промывки золота. Нас спасло то, что за столом женщины затянули какую-то песню, мужик ее подхватил и переместился поближе к поющим. Песнопение началось в разных концах стола, потом откуда-то появилась гармонь, и народ пустился в пляс. К компрессорной изредка стали подниматься женщины, которые вынимали из-за стола мужиков и уводили их в поселок. Грузовик, или как его называли «пьяновоз», тоже сделал за это время несколько ходок и стоял, готовый к новой загрузке. К девяти часам я окончательно утомился и предложил Вовке отбыть в общагу. Возражать он не стал. Только мы вылезли из-за стола, как к нам подбежал водитель и попросил:
- Мужики, я вижу вы более или менее трезвые. Помогите мне этих троих развести, а то мой помошник уже сам в кузов просится. Я вас потом до общаги подброшу.
Мы согласились. Кое-как вдвоем разместившись в кабине ГАЗ 66, мы медленно, чтобы не растрясти лежащих в кузове, поехали в поселок.
- А ты что вообще ничего не пил? – задал вопрос водителю Володя.
- Не, я мало пьющий. Все сухим пайком дали, не обидели. Мне этого бухла на все лето хватит.
Мужики жили в одном доме и даже в одном подъезде. Припарковавшись как можно ближе к месту разгрузки, водитель откинул борт и спустил нам на руки первого клиента. На ногах он почти не стоял и сразу повис у нас на руках. Комплекцией он был средней и мы втроем без труда дотащили его до двери и передали с рук на руки жене. Второй был более плотный мужчина и когда почувствовал почву под ногами, распрямился и четко произнес, адресуя это водителю:
- Домой не пойду. Вези меня к Нинке.
- Нет уж, к Нинке своим ходом иди, а то твоя Катька мне за это всю морду исцарапает.
- Тогда несите меня домой, – с этими словами он попытался сесть на землю, но получил пинок под зад от шофера и сразу распрямился.
- А ну шевели своими копытами побыстрей, а то сейчас здесь положим. Тогда будет тебе и Нинка, и все бабы мира к тебе прилетят и обласкают, а первой Катька. Тоже мне хрен нашелся, несите меня, – отчитал его водитель, после чего он все-таки начал переставлять ноги и был доставлен по месту назначения. Последний товарищ оказался самым шустрым. Он сам слез с машины, и когда мы вышли из подъезда, выплясывал вприсядку у входа, напевая что-то на тему путешествия по реке топора до острова Валуева. Водитель пинками загнал его в дом и дотолкал до двери. К общежитию нас подвезли и мы, изнемогая от усталости, войдя в комнату, сразу завалились спать.
Утром, перед тем как пойти позавтракать, мы постучались в комнату Сереги. На стук, из комнаты напротив, вышла Галина со словами:
- Нет его там. Не приходил, а так бы я услышала. Я очень чутко сплю.
Но Вовка для верности еще пару раз стукнул и разочарованно произнес:
- Да, чудес на свете не бывает. Пойдем поедим, а потом к компрессорной. Криса надо вытаскивать из непробудного пьянства, а то и в понедельник ничего не решим. И уже обращаясь к Гале, добавил:
- Ты отдыхай пока. Тебе там делать нечего.
К моему удивлению столовая была закрыта и на двери висела написанная от руки бумажка: «Санитарный день до 15:00».
- Ничего удивительного. В себя приходят. К обеду очухаются. Пошли на буровую, чайку попьем.
Но чайку попить нам не удалось. У компрессорной за столом сидели пять мужиков которые, завидев нас, замахали руками, приглашая присоединиться к ним. Мы поднялись наверх и присели на лавку.
- Вы чего вчера так рано ушли. Веселье только началось. Ваш Серега так гопака вытанцовывал, что все бабы с ним в пляс пошли, – произнес, растягивая слова, один из сидящих за столом.
Вовка хмыкнул и спросил:
- А сейчас он где, не знаешь?
- Как не знать! Тут он, вместе с нами здесь ночевал, – ответил все тот же мужик и заорал во все горло. - Серега выходи! Ребята твои пришли.
Через минуту дверь в компрессорную открылась и на пороге появился Крис. Он подошел, слегка покачиваясь, к столу и плюхнулся на лавку. Окинув нас мутным взглядом, заплетающимся языком произнес:
- Привет, как дела. Чего сидим, чего не бурим?
- Это мы тебе позже объясним, – сурово ответил Катаненков. Я дернул его за руку и тихо произнес:
- Не надо его в таком состоянии прессовать. Пусть сначала проспится.
- Что я садист что ли. Сам все вижу, – прошипел сквозь зубы Вовка и громко произнес:
- Ладно, раз такое дело, давай стаканы. Примем дозу.
Нам протянули початую бутылку коньяка и пододвинули два стаканы. Пили молча, так как кроме нас говорить уже никто не мог. Мы закусили остатками от вчерашнего пиршества, а затем подхватили под руки Серегу и направились к месту проживания.
Отправив Кристовского спать, зашли к себе в комнату и полежали на кроватях минуты две.
- Что-то эта опохмелка меня только раззадорила. Может не пойдем на обед, а сходим в лобаз, купим яду и чего-нибудь закусить? Ну и пообщаемся.
Мы так и сделали. Остаток дня провели за рюмкой водки в беседах по душам. В процессе разговора выяснилось, что Вовка закончил Тульский Политехнический Институт и к бурению имеет опосредованное отношение. Но за несколько лет работы в филиале кое в чем поднаторел, хотя многое ему еще было непонятно. Последний вариант нашего бурового инструмента, который должен был пойти в серию, это была его конструкторская разработка. Еще он был заядлым охотником. Родители его жили под Тулой, куда он в свободное от работы время ездил на промысел. Он не только стрелял дичь, но активно участвовал в работе по благоустройству мест для кормления животных, чистке леса и прочих мероприятиях по увеличению поголовья диких животных и птиц. На это он даже тратил свой ежегодный отпуск. В общем Катаненков был правильный охотник. Об охоте он мог рассказывать часами, и я с удовольствием слушал, пока сон не сморил меня.
На выходных в поселке делать было нечего. Я предложил съездить в славный город Сусуман, но это вариант Вовка сразу отверг, так как опять находился в плохом расположении духа. После завтрака он завалился на кровать, взял книжку и углубился в чтение. Его согласие я получил только на поход в баню, просто помыться с дороги. Само заведение ничем примечательным не отличалось. Раздевшись в предбаннике, я выложил на лавку свои помывочные принадлежности. Внимание Катаненкова привлекла желтая красочная бутылочка шампуня. Он взял ее в руки и громко прочитал:
- Шампунь яичный!
Потом посмотрел на меня и спросил:
- А для головы ничего не взял?
Сидящим с нами в раздевалке мужикам шутка понравилась и они огласили помещение громогласным гоготом. В процессе омовения они еще несколько раз подходили к нам и, смеясь, предлогали:
- Ну что, для головы ничего не нашли? А то можем дать!
После бани я решил прогуляться, и детально изучить окрестности. Но перед этим заглянул на веранду. Телевизор орал на полную мощность, хотя его никто не смотрел. За бильярдным столом играли два мужика внешне очень похожие друг на друга. Оба были с оголенными торсами, в одинаковых тренировочных штанах и тапочках на босу ногу. Светловолосые, коротко стриженные, поджарые и явно сиделые. У того который выглядел помладше на руках было несколько наколок, а у старшего по всей площади груди был выколот двуглавый орел, но без скипетра и державы. Между собой они не общались, но играли с азартом и каждый удачный удар сопровождали крепким словцом. Я решил понаблюдать за игрой, но она быстро закончилась.
- Ну, чего стоишь смотришь. Давай сгоняем партеечку, пока мой братан ушел? – предложил мне старший.
- Да я слабо играю, – соврал я, потому что всего один раз в жизни держал кий в руках еще в студенческие годы.
- Ничего, я тоже не мастер международного класс, – ответил он и начал вынимать шары из луз. В процессе поинтересовался:
- Ты научник, из Магадана?
- Нет, из Москвы.
- А, так ты с Серегой приехал. Тогда понятно.
- А вы из Магадана? – теперь я решил уточнить.
- Нет, мы с братом из Запарижья. Лет пять уже здесь дороги ремонтируем, а сейчас столбы под ЛЭП ставим.
- Как это из Запарижья? – удивился я.
- Да шутка это. Из Запорожья мы, – с улыбкой ответил он, протягивая мне кий. – Давай разбивай.
Уже через две минуты он понял, как я «слабо» играю и с сожалением произнес:
- Ты не то, что слабо, ты вообще играть не умеешь. Ладно, давай я тебе кое-чего покажу.
Пока ходил его брат, он успел меня научить, как правильно держать кий и точно бить по шару. Впоследствии дал мне еще несколько уроков, да так что я вполне сносно начал играть и даже кое у кого выигрывал.
- Так, заканчивай учебу. Я желаю отыграться. Вот, занял, – произнес подоспевший младший брат и положил на бильярдный стол десять рублей.
- Вот, маскаль, сейчас посмотришь, как я буду давить гундосых, – ответил старший. Игра началась и уже сопровождалась не только комментариями с обеих сторон по поводу забитых шаров, но и словесными перепалками с употреблением нецензурных выражений. Кончилось дело ссорой.
- Да ты этот шар руками в лузу затолкал! – заорал старший и замахнулся кием. Младший увернулся от удара и побежал в конец коридора, и уже оттуда, встав в боксерскую позу, прокричал:
- Ну ты, с птичкой, иди сюда. Я тебе сейчас портрет поправлю!
Но дожидаться он его не стал и выбежал на улицу. Они немного побегали друг за другом вокруг общаги, а затем скрылись в своей комнате. Минут через пятнадцать вышли, уже одетые в нормальные брюки и рубашки, и с хохотом пихая друг друга, направились в магазин.
Воскресенье я провел валяясь на кровати или сидя у телевизора, лишь составляя компанию Катаненкову в походах в столовую. Кристовский проспал всю субботу, и только в воскресенья пошел на обед, а затем опять заперся в комнате и на стук в дверь не отвечал.
В понедельник, мы уже собирались пойти позавтракать, как в дверях комнаты нарисовался Серега. Выглядел он исключительно, как жених на свадьбе, чисто выбритый, пахнущий одеколоном, в белой рубашке, отутюженных брюках и до блеска начищенных ботинках.
- Я к начальству. Посидите пока здесь. Вернусь, тогда обсудим, что дальше делать, – с порога выпалил он и тут же скрылся за дверью. В столовую мы все-таки сходили, а потом сели ждать его возвращения. Появился он где-то через час, сияющий как майская лужа.
- Все нормально, я договорился, – радостно начал Серега.
- Что, Мыцека оставляют? – не дав ему договорить, выпалил Вовка.
- Колю дадут только на квалификационные испытания, а сейчас сами бурить будем. У них на экспериментальном участке с людьми полный завал. Прииск в прошлом квартале план по золоту не дал, поэтому всех кого можно отправили на драги и на ШОФ (Шлихообаготительная фабрика). Нас с тобой, Володя, бурильщиками оформляют, а Андрея рабочим. Даже Галину поварихой оформят. У них оказывается, если объект находится на расстоянии больше километра от поселка, людей надо возить на обед. Из-за четырех-пяти человек транспорт гонять никто не будет, значит надо организовать питание на месте. Продукты мы теперь будем не в магазине покупать, а в ОРСе (Отдел рабочего снабжения) под запись получать, а в конце месяца рассчитываемся. Я пока шел, прикинул рублей по сто пятьдесят на человека выйдет за месяц.
- Ну, Серега, ты гигант! – выпалил я.
- То-то же, а то разорались на меня. Ничего не можешь решить! – самодовольно произнес Крис.
- Во-первых, никто на тебя не орал. Я просто высказал законные претензии… - начал было препираться Вовка, но Серега его перебил:
- Ладно, проехали. Пошли оформляться и робу получать. Паспорта возьмите. А у тебя, Вовка, корочки бурильщика надеюсь с собой?
- Имеем, – гордо ответил Катаненков.
В прошлом году на прииске были организованы недельные вечерние экспресс курсы, для желающих, по обучению на разные рабочие специальности, в том числе и на бурильщика. Кристовский с Катаненковым записались и, даже от нечего делать, иногда туда ходили. Но по окончанию удостоверения им все-таки выдали. Руководство прииском об этом вспомнило, что и явилось решающим аргументом к их оформлению на работу.
В качестве робы нам выдали брюки и куртку из серой плотной ткани, кирзовые сапоги, по две пары портянок, летних и зимних байковых. Последние очень порадовали Катаненкова.
- Эти анучи зимой на охоте просто не заменимы, – промолвил он и, с довольным выражением на лице, убрал свои и мои, подаренные ему, в рюкзак.
Переодевшись в рабочую одежду мы двинулись на буровую. По дороге Вовка поинтересовался у Сереги:
- Забыл спросить, а кто дух нам будет давать?
Катаненков имел в виду, кто будет работать на компрессорной станции и подавать воздух для продувки скважины во время бурения.
- Серега Груздев. Он уже там, на месте, нас ждет, – ответил Крис.
- Груздь значит. Кто бы сомневался, что этот сачок кому-нибудь такое теплое место отдаст.
Сергей Груздев, или как его все звали Груздь, родом был из Донецка, но уже лет пятнадцать жил и работал на прииске. На вид ему было лет тридцать пять, среднего роста, худощавый блондин с длинным носом. Мне он напоминал постаревшего Буратино, особенно всегда довольным выражением лица с растянутой до ушей улыбкой. Работу он выполнял исправно, но только в рамках своих обязанностей. На просьбы помочь где-нибудь всегда отвечал: «Мне за это не платят». Поэтому слыл в народе сачком и еще жмотом. Как то раз нам понадобилась какая-то запчасть и Серега обратился к Груздю, зная что она у него есть. Но тот на отрез отказал, сказав что этого у него нет и никогда не было. Кристовский рассказал об этом одному мужику из мех. мастерских, на что тот ответил:
- Нашел у кого просить. Это же Груздь, куркуль еще тот. У него даже поросята пуховые, он их стрижет и носки вяжет, а потом на базаре продает.
Про хозяйство Груздева ходили легенды, но когда мне удалось побывать у него в гостях, я действительно увидел поросят покрытых густой шерстью. Скорее всего этот атавизм развился от сильных колымских морозов.
С этого дня началась работа в полном объеме. Серега стоял за рычагами, а мы с Вовкой выполняли обязанности помбуров. Галина с секундомером измеряла и записывала время бурения каждого рейса, а в конце рабочего дня описывала керн. При этом она еще умудрялась накормить нас обедом. Я высказал Катаненкову несколько лестных слов в ее адрес, на что он сдержанно ответил:
- Она мною подготовлена. Два года в поле просилась, но на этот раз я сдался. Условия ее пребывания здесь оговорили и она пока их четка выполняет. Правда, муж ее только на месяц отпустил. Ничего, дальше сами поготовим.
Но месяц она не отработала. Что-то случилось дома и Галина скоропостижно улетела в Москву. Ее отсутствие мы тогда сразу почувствовали. Но пока мы все вместе дружно выходили на работу и дни летели за днями. Простоев из-за поломок оборудования не было, а профилактику станку и инструменту мы делали в выходные. Лишь один раз мы простояли полдня из-за отсутствия компрессорщика. Груздь появился на буровой только к двум часам с довольной рожей и объяснил, что ездил в Сусуман за пивом. Пиво в бутылках на прииск привозили редко и оно, в основном, расходилось по своим. В продажу поступало от силы два, три ящика, которые раскупались за несколько минут. А в Сусуман завозили разливное и если об этом заранее знали в поселке, то мужики, кто мог отпроситься с работы или был выходной, собирали со всех желающих емкости, грузили их в имеющиеся транспортные средства и, с утра, на всех порах неслись в город. У Сереги Груздева был мотоцикл Урал с коляской, и не принять участия в этом мероприятии он конечно не мог. Но предупредить нас он должен был, за это и получил от Кристовского:
- Еще раз такое выкинешь, пойду к начальству и попрошу чтобы тебя заменили.
Катаненков его поддержал и тоже начал предъявлять ему претензии по поводу его опозданий и ранних уходов с работы. Груздь, в свойственной ему манере, начал отшучиваться, ссылаясь то на больную ногу, то на собак которые ему проходу не дают, но в конце перепалки вдруг с серьезным видом произнес:
- Хорош ругаться. Зато сегодня я вас всех приглашаю к себе пивка попить. У меня рыбка вяленная припасена для такого случая.
Крис сразу подобрел, и только Вовка продолжал еще что-то бухтеть, но потом и он успокоился. С момента как мы начали бурить, никто практически к спиртному не прикасался, только в лечебных целях, поэтому предложение Груздева было очень кстати.
- Закончили митинг. Надо немного поработать. Запускай компрессор! – скомандовал Кристовский, и все разошлись по местам.
После работы, переодевшись в цивильное, мы дружно двинулись в гости к Груздю, предварительно зайдя в магазин. Одним пивом дело, конечно, не могло обойтись. Галина надела на себя яркую цветастую обтягивающую блузку, которая еще больше подчеркивала ее выдающуюся грудь, и еще, как заметил Катаненков, изрядно «причипурилась».
- Просто привела себя в порядок. А как же Володя, я же буду находиться в обществе четырех красивых мужчин, – ответила она на его ехидную подколку.
Подобного плана заседания проходили у Груздя не в квартире, а в теплице. Он был действительно крепкий хозяин. Его оранжерея, собранная из металлических застекленных рам, была шириной почти пять, высотой около трех и в длинну не меньше двадцати метров. Имелась система водяного отопления, завязанная с печкой, которая топилась углем. За счет этого почти полгода, пока светило солнце, здесь произрастало все, начиная с картошки и заканчивая бахчевыми. Серега Груздев с гордостью нам все это показал, а затем пригласил на веранду, которая была приделана с одной стороны теплицы. По трем сторонам там стояли видавшие виды диваны и посередине деревянный стол. Груздь выставил на него пятилитровую канистру с пивом и положил небольшую связку вяленной рыбы, дополнили этот натюрморт принесенные нами две бутылки водки и бутылка какого-то сладкого вина, якобы для Галины. Мы с Вовкой сели на небольшой боковой диван, а Крис с Груздем посередине. К ним присоединилась и Галя со словами:
- Ой, я сяду между двумя Сережами и загадаю желание.
Мы с Вовкой в основном налегали на пиво с рыбой, а Серега с Груздем на водочку и Галина с удовольствием составила им компанию. И вот когда уже эта троица была в хорошем подпитии, у входа на веранду появилась жена Груздя. Груздь в этот момент наклонился к Валентине и что-то шептал ей на ухо, а она глупо хихикала.
- Это шо здесь за сборище? – грозно спросила жена.
Груздь вальяжно развалился на диване и слегка заплетающимся языком произнес:
- У нас здесь производственное совещание. Не мешай.
По этой фразе она оценила степень опьянения мужа и еще более грозно сказала:
- Так, насовещалися уже. Быстро выметайтеся отсюда.
- Алла, это шо разгон? – возмутился Груздь. Алла молча вышла, но уже через минуту вернулась со шлангом в руках и начала поливать водой эту троицу. Мы с Вовкой не стали дожидаться освежающего душа и выбежали из теплицы. Через минуту на улицу выскочили и Серега с Галей. Катаненков посмотрел на них и начал смеяться. Выглядели они удручающе. У Криса брюки и рубашка были насквозь мокрые, а с носа стекала вода. Блузка Галины от воды окончательно прилипла к телу и через нее начало просвечивать нижнее белье.
- Ну что, загадала желание? – сквозь смех спросил Вовка.
- Чего ты ржешь! Идиотка какая-то! У меня вся тушь потекла, как я теперь в общежитие пойду, – чуть не плача, произнесла Галя, одновременно пытаясь не снимая с себя, хоть как-то отжать блузку. До общаги мы пробирались окольными путями, чтобы не попасть кому-нибудь на глаза. Серега Груздев на следующий день появился на буровой в черных очках, скрывающих синяк под глазом. Мы все вместе посмеялись над вчерашними событиями, а Груздя, как наиболее пострадавшего, отпустили на час раньше с работы налаживать семейные отношения. Итог этого мероприятия подвел Крис:
- Да, не хрена себе, попили пивка с рыбкой. Надолго запомнится.
В первой декаде июня общага постепенно начала заполняться магаданскими научниками. Но у них была какая-то постоянная ротация. Они приезжали группами по два-три человека, работали с утра и до позднего вечера по четыре дня и улетали назад в Магадан. Их сменяла новая команда, которая работала в том же режиме. На более или менее постоянном пребывании находились только два человека. Одного из них звали Феликс. Кандидат технических наук, начальник группы, высокий стройный брюнет, лет тридцати пяти, очень общительный, но, как свойственно всем интеллигентным евреем, скромный и застенчивый. Познакомился с ним Вовка, когда набирал в туалете воду в электрочайник, выданный нам со склада прииска. Феликс увидел чайник и обратился к нему с просьбой:
- Извините пожалуйста, я вижу у вас есть электгочайник, а вы утгом чай пьете?
Володя ответил утвердительно. Феликс картавил и из-за этого еще больше стеснялся.
- А, я вас не очень затгудню, если буду заходить к вам за кипяточком? Дело в том, что у меня слабое гогло и мне обязательно с утга надо гагяченького попить.
С этого момента он каждое утро заходил к нам попить «гагяченького» со своей кружкой, в которой неизменно была щепотка чая и кусочек сахара. Магаданцы, хоть и считали его очень умным, все-таки по-доброму подтрунивали над ним. Относился он к этому спокойно и отшучивался, как мог. Но в один заезд в общаге появились два юнца, мажорного вида. Вели они себя нагло, носились с хохотом ночью по коридору, пили горькую и вечно огрызались на сделанные им замечания. Основным объектом своего хамства они выбрали Феликса. Поначалу он не обращал на их выходки внимания, но чашу переполнил один инцидент. Феликс просыпался рано, чтобы успеть помыться и зайти к нам выпить чаю, но в этот день он проспал и вынужден был встать в очередь в туалет. Когда подошел его черед посетить удобства, эти наглецы, не говоря ни слова, влезли перед ним. Феликс не выдержал и оттолкнул одного из них от двери. Второй, недолго думая, ударил его по лицу. Неизвестно чем бы это закончилось, если бы за Феликса не вступились ребята дорожники и быстро привели в чувства молодчиков. В знак благодарности Феликс купил им водки. Вечером, подпив, тот который с птичкой, опять по пояс голый, со столовым ножом в руке начал бегать по коридору, крича во все горло:
- Кто еще раз Феликса тронет, будет иметь дело со мной.
Парни здорово испугались и рано утром исчезли из общаги. Больше мы их не видели. Но руководству прииска они пожаловались, что им не дают отдыхать после работы и даже грозятся убить. Бригадир дорожников с трудом уговорил начальство не выселять их из общежития, после чего мужиков вообще не было видно и слышно, даже в бильярд они не приходили играть.
Еще одним магаданцем был Серега, тоже начальник группы, но не остепененный, немного полноватый усатый шатен, слегка помладше Феликса. Этот напротив, был малоразговорчивый. Но, когда остался в одиночестве, ожидая прибытия новой партии своих подчиненных, без стеснения зашел к нам в комнату, познакомился и предложил выпить, поставив на стол бутылку водки. Катаненков в процессе распития пытался выяснить у него, чем они здесь занимаются, но безуспешно. Серега на все вопросы отвечал односложно и Вовка не выдержал:
- Ты какой-то не общительный, какой-то помороженный.
Кличка «помороженный» к нему приклеилась, но он на нее не обижался. Однажды мы обмолвились о качестве местного пива, на что он возразил:
- Разливное пиво это моча, по сравнению с магаданским бутылочным.
- Так у нас не было возможности сравнить, – ответил Вовка.
- Ладно, в следующий заезд привезу и угощу вас, – пообещал «помороженный».
- Ну, смори не обмани. Мы ребята доверчивые, напоминать не будем.
Обещание он сдержал и, по приезду, зашел к нам в гости с дюжинной пива и трехлитровой банкой красной икры. Пиво действительно по вкусу превосходило все, что мне когда-нибудь приходилось пить. Как нам объяснили, связано это было с уникальной колымской водой. Икра была малосоленая и тоже понравилась, тем более что в те годы мы видели ее только по большим праздникам. Мы с Вовкой делали бутерброды, намазывая тонким слоем на хлеб с маслом этот деликатес. «Помороженный» долго наблюдал за нами, а потом выпалил:
- Понятно, одно слово москвичи. Кто ж так пиво пьет. Икру надо есть и пивом запивать, а не наоборот. Вот, смотрите.
Он зачерпнул полную столовую ложку икры из банки и отправил ее в рот, сделав затем несколько глотков пива. Мы без стеснения последовали его примеру, но осилить смогли только полбанки, больше в нас не лезло, да и пиво кончилось. Оставшуюся икру еще долго потом доедали на буровой, храня банку в холодильнике в компрессорной.
В середине июля должны были состояться квалификационные испытания серийной буровой. Но оборудование застряло где-то в порту. Минаев с Холодновым срочно вылетели в Магадан, с целью ускорить его отправку на прииск. А к нам приехала бригада наладчиков с Бахмачевского механического завода, являющегося производителем бурового станка и инструмента. Команда, состоящая из трех человек, тоже разместилась в общежитии. Возглавлял ее старший инженер Иван Иванович Лахно. Про его внешность можно было сказать только одно, как из тюбика выжитый, настолько он был худой. Он много курил и у него всегда отсутствовали спички, поэтому он постоянно обращался ко всем с одной и той же просьбой:
- У вас подкурить имеется?
Это еще разобрать было можно, но если он дальше начинал о чем-то говорить, понять удавалось только отдельные слова и, сопоставив их, догадаться что он имел ввиду. Было такое впечатление, что во рту у него всегда каша. Минаев при общении с ним пользовался услугами Кристовского, как переводчика. Незаметно отводил Серегу в сторону и тихо спрашивал:
- Теперь объясни мне, что он хотел этим сказать.
Вторым был слесарь Володя маленького роста, щупленький белобрысый парень. Изъяснялся он на смешанном русско-украинском языке. Узнав, что буровая еще не доставлена на прииск сразу начал ныть:
- Ай, Лахнарик, я ж табе гутарил, обождать было требо пока буравуху сюдой привезут, а затем ехать. Шо я тут теперь на этих пружинах валяться буду, лучше бы лежал сейчас у жинки под бочком.
Ему все было не так. Еда в столовой ему сразу не понравилась:
- Разве это вареники, вот моя жинка сготовит, так пальчики оближешь.
Он стал ходить только на ужин, а в остальное время питался привезенными с собой харчами. Когда начались пуско-наладочные работы, он принес на буровую целый арсенал каких-то кремов и мазей от комаров. На вопрос, зачем ему столько, ответил:
- Мне жинка казала, что здесь комары як шиферные гвозди, вот я и запасся.
Своим нытьем и жинкой он достал всех, и в особенности Лахно. И Ваня досрочно, до проведения испытаний, отправил его домой, пообещав, что в приказ на премию его включать не будет. Володя обиделся и опять начал ныть:
- Ай, Лахнарик, як же без премии. Мне же требо грошей подзаработать. Я уже жинке подарок пообещал.
Лахно отвел его в сторону и что-то долго объяснял на повышенных тонах. На следующий день он с утра, ни с кем не попрощавшись, уехал в Сусуман.
Третьим из бригады был слесарь-монтажник высшего разряда Александр. Красавец мужик, с горящими карими глазами и черной шевелюрой с легкой сединой. Широкоплечий, ростом с Катаненкова, он всегда был в хорошем настроении и готовый взяться за любую работу. Слесарем он был, как говорится, от бога. Когда в процессе наладки буровой разлетелась на кусочки какая-то деталь, он отправился в мех. мастерские и, без чертежа по памяти, выточил ее за два часа. В первый же день он пришел к нам знакомиться и принес с собой бутылку украинской горилки. Ответить мы ему на это угощение на тот момент уже не могли. И хоть Горбачевский сухой закон еще не вступил в силу, но в выступлениях Генсека постоянно что-то звучало по поводу спаивания народа. Колымские власти восприняли это как руководство к действию и побежали впереди паровоза. Поползли слухи, что в прибывшем с материка караване кораблей водки оказалось на треть меньше, чем обычно. Народ начал скупать алкоголь в больших количествах. Затем поступило указание продавать водку только по бутылке в одни руки. Но это не помогло, тогда ее стали распределять через ОРС. Сначала нам кое-что перепадало, но потом приисковое начальство постановило, что это распространяется только на постоянных работников. В магазине на полках еще стоял дорогущий коньяк и какое-то сладкое узбекское вино, но к приезду наладчиков и это уже исчезло с прилавка.
Выпив горилки, мы разговорились. Выяснилось, что Александр несколько раз приезжал к нам в институт в командировку. Нашлись общие знакомые и он, как-то в шутку, вдруг заявил мне:
- Так это получается я твой Кум.
С этого момента его все так и стали называть Кумом. Мужик он был очень деятельный. Узнав, что есть проблемы с алкоголем, решил тут же поискать, кто в поселке гонит самогон. Но Вовка его предупредил:
- Самогон здесь гонят практически все. Но продавать никто не продаст, в особенности приезжему. Это здесь не принято.
- Хорошо, ну а как тут насчет баб? – сменил тему Кум.
- Бабы здесь есть, но все при деле и при мужиках. На это тоже можешь не рассчитывать, – пояснил ему Катаненков.
- Это что же за поселок такой, самогон не продают, баб нет. Должны же быть какие-нибудь холостячки или разведенки. Пойду, схожу на разведку, – подытожил Кум и пошел прогуляться по поселку. Через час он вернулся с большой эмалированной кастрюлей, тремя трехлитровыми банками сока, с двумя килограммами сахара и пачкой дрожжей.
- Похоже насчет самогона вы правы. Поэтому предлагаю поставить брагу. Как раз к испытаниям она вызреет.
Кастрюлю водрузили на шкаф в нашей комнате, так как она большее время суток находилась на солнечной стороне. Температура на улице в июле была днем около тридцати градусов, но в комнате, за счет бетонного пола, было все-таки прохладно. Но Кум и тут не растерялся. Где-то добыл старый обогреватель с круглым зеркальным отражателем и установил его рядом с кастрюлей. С этого момента он каждый вечер приходил к нам проверять, бродит ли его детище. И наконец пришел к выводу:
- Кажется отбродила. Снимаем кастрюлю и будем пробовать.
К дегустации помимо нас троих подключились Лахно и Кристовский. Брага явно не догуляла и продолжала бродить в наших желудках, от чего всех раздувало и пучило, но десять литров приговорили за один вечер.
К рекомендациям насчет баб Кум не прислушался и начал заигрывать с пышногрудой блондинкой сидящей на кассе в столовой. В течение двух дней он по вечерам торчал на раздаче до самого закрытия, развлекая женский персонал разными байками и помогая по хозяйству. Он добился такой популярности, что на третий день, придя в столовую на ужин, его усадили за стол и обслужили как в ресторане. Откушав, он подошел к блондинке и что-то шепнул ей на ухо, она заулыбалась и закивала головой. Затем он почти бегом направился в общежитие. Попался он нам навстречу в коридоре, одетый в какую-то немыслимую цветастую рубаху, белые брюки и светло-коричневые сандалии. Пройдя мимо и, обдав нас запахом какого-то дешевого одеколона типа «Шипр», гордо заявил:
- Меня сегодня не ждите.
Через час он появился у нас в комнате в сопровождении Кристовского в весьма плачевном виде. Брюки были в грязи, левый рукав рубашки болтался на двух нитках и на ней отсутствовала половина пуговиц. Царапина на щеке была такой, что создавалось впечатление будто его лицом провезли по асфальту. Глотнув чайку, рассказал что случилось. Он дважды провожал до дома эту блондинку, а на третий день все-таки напросился к ней в гости. Зайдя в дом и поднявшись на второй этаж, Кум позвонил в дверь, но открыл ее здоровенный бугай и спросил:
- Ты к Нинке что ли? Ну, давай я тебя провожу.
Дальше, без всяких объяснений, схватил за ворот рубашки и спустил его с лестницы. Кум выскочил на улицу и побежал, а мужик за ним. Этот кросс увидел проходящий мимо Серега и остановил готовящееся смертоубийство.
- Я ничего не понял. Она же мне сказала, что разведена, – возмутился Кум.
- У этой Нинки два хахаля. Один, женатый, сейчас на смене, а другой холостой. Если бы ты на женатого нарвался, то все бы обошлось. Он шум поднимать бы не стал. А холостяк ее уже второй год склоняет к замужеству и всех кто к ней клеится отшивает. Ты еще легко отделался, мог бы сразу по морде получить, а у него кулак как кувалда. В общем, Кум, заканчивай свои шашни, а то знаешь как здесь говорят, тайга большая можно так заблудиться, что и не найдут, – пояснил ему Крис.
Между тем буровую доставили на прииск. Наладчики стремились как можно быстрее запустить установку и работали до позднего вечера, так что Куму уже было не до любовных похождений. Вслед за оборудованием приехали Минаев и Холоднов. Их поселили в приисковой гостинице, под которую была выделена трех комнатная квартира со всеми удобствами. Наконец все было готово. Буровой станок и две компрессорные станции, с виду напоминающие бронемашины времен первой мировой войны, так сильно они были закрыты со всех сторон металлическими кожухами, установили на более или менее ровной площадке в ста метрах от трассы. На следующий день комиссия, возглавляемая каким-то высоким чином из ОСВЗ, прикатившим из Магадана на черной волге, расположилась вдали от места проведения испытаний на лавках. Помимо Минаева и Лахно в ее состав входили главный инженер и главный геолог прииска, и еще представитель Магаданского НИИ. Последний, невзрачный старичок, с виду больше напоминавший бухгалтера, проявил неподдельный интерес к нашей установке и засыпал вопросами Холоднова. Игорь уже не знал куда от него деваться. Позже выяснилось, что это был зам. директора института по научной работе, да еще и доктор геолого-минералогических наук.
- Слава богу, что я его на хрен не послал, – вспоминал он потом.
Бурильщиком, как и обещали, был Коля Мыцек, а помбуром встал Серега Груздев, который согласился совмещать эту должность с обязанностями компрессорщика. На что Вовка справедливо подметил:
- Это сколько денег пообещали Груздю. Он же за все годы работы к буровой ближе чем на десять метров никогда не подходил.
Минаев всех проинструктировал, чтобы мы во время испытаний к буровой не подходили ни при каких обстоятельствах. Испытания должны пройти без нашей и заводчан помощи. Мужики пробурили первый метр, но на втором рейсе забарахлила одна из компрессорных станций. Груздь кинулся к ней, заглушил дизель и начал копаться в нем, а потом и в самом компрессоре. Затем он снова запустил двигатель, но безрезультатно, компрессор давление не набирал. Груздев, сопровождая свои действия нецензурной бранью, начал бегать вокруг станции, дергать за какие-то рычаги, периодически останавливая и запуская дизель. Так продолжалось около получаса. Кристовский не выдержал, подошел к Минаеву и стал ему что-то говорить на ухо. Михалыч выслушал его, но в ответ отрицательно замотал головой. Члены комиссии начали нервничать, вставать с лавок и прохаживаться по пригорку. Ситуация осложнялась еще и большим количеством комаров в связи с полным безветрием. Они тучей кружили над головами у всех и сильно раздражали. Минаев понял, что дело может кончиться переносом испытаний и скомандовал:
- Сережа, давай!
Крис, крикнув «заглуши», кинулся как пантера на компрессор и залез по пояс под верхний кожух. Далее слышались только его команды адресованные Груздю:
- Газовый дай!
- Ключ на тринадцать дай!
- Пассатижи дай!
Продолжалось это минут пятнадцать. Затем Крис слез с агрегата, подошел к ресиверу, открутил снизу пробку, оттуда струей полилась вода. Когда все слилось, он поставил заглушку на место и скомандовал:
- Запускай!
Компрессор нормально заработал и Кристовский, вытирая руки тряпкой от масла, с гордым видом вернулся к нам. При бурении второго метра вдруг из скважины начал вылетать снег и тонким слоем ложиться на землю. При почти тридцати градусной жаре это выглядело очень эффектно. Все члены комиссии подошли к буровой установке, и любопытный старичок поинтересовался у Груздева причиной этого явления. Тот со знанием дела заявил:
- Так это голимый лед бурим!
Когда подняли керн, на нем действительно была видна прожилка размером в сорок сантиметров практически чистого льда.
Далее все протекало без осложнений. Положенные по регламенту испытаний десять метров скважины были пробурены. К Минаеву подошел представитель ОСВЗ и, со словами «Поздравляю, буровая принята», пожал ему руку. Его примеру последовал главный инженер прииска, а затем предложил:
- Теперь, товарищи, предлагаю пройти в управление оформить необходимые документы, а заодно и отметить это событие.
Все одобрительно закивали головами и направились в поселок. Мы с Вовкой решили помочь Мыцеку и Груздеву свернуть шланги, собрать инструмент и демонтировать буровую. По ходу дела Груздь поинтересовался:
- Ты выпить хочешь?
- А у тебя есть что? – на вопрос вопросом ответил я.
- Я вчера выгнал. Можно считать первачок. Предлагаю пойти ко мне и снять пробу.
- А как насчет остальных?
- Нет, всю шоблу я к себе не поведу. Это я только тебя приглашаю.
В этот момент нас с Вовкой позвал Холоднов, и я не успел ему ответить. Все сидели за нашим обеденным столом и в глубокой задумчивости смотрели на стоящую на нем бутылку водки.
- Вот Коля презентовал, а сам пить отказался, давление у него скачет. Отметить хочется, но этого явно мало на пять человек, – обрисовал ситуацию Игорь.
Посмотрев на нас, добавил:
- Может у вас есть какие-нибудь варианты?
- У меня есть бутылка водки. Галина перед отъездом отдала, – сказал Катаненков.
Я в свою очередь рассказал о предложении Груздя.
- Может удастся купить у него хотя бы литр, – предположил Игорь.
- Груздь на вынос не дает, ни без денег, ни за деньги. Это все знают, – отрезал Крис.
- А вдруг даст? Чем черт не шутит, соглашайся, – подвел итог переговоров Холоднов.
Снятие пробы происходило все на той же веранде в теплице. На этот раз Груздь не поскупился на закуску. На столе лежали мясные копчености собственного приготовления, как-то сало, грудинка, ветчина и кусок домашней колбасы. Последняя издавала такой запах, что у меня начались спазмы желудка. Серега порезал все это крупными кусками и уложил на большую тарелку, положив еще сбоку зелень и несколько свежих огурцов. Достал из-за спинки дивана литровую бутылку самогона и разлил по стаканам.
- Пожалуй начнем. Первую за окончания работ. Завтра все барахло соберем и в ангар до следующего сезона, – провозгласил Груздь что-то вроде тоста. Я его поддержал и мы выпили. Больше производственных тем мы почти не касались и пили в основном за здоровье. Серега был человеком с большим чувством юмора и забавлял меня курьезными историями из жизни обитателей поселка и работников прииска. Я отвечал ему на это подходящим анекдотом или веселым рассказом про наш буровой отдел. Мы так увлеклись, что я даже забыл, зачем был послан. Вспомнив, в лоб попросил дать мне с собой самогонки.
- Не-е-е, даже не заикайся. На вынос не даю! – отрезал он.
Я не стал настаивать. Мы еще выпили, поржали. Понимая, что уже дохожу до серьезной степени опьянения, опять обратился с той же просьбой:
- Ты пойми, Серега. Приду в общагу поддатый, а мужики сидят ни в одном глазу. Как я буду выглядеть?
Груздь полез за спинку дивана, извлек оттуда трехлитровую бутыль и пустую банку меньшего объема. Налил в нее доверху самогона, закрыл полиэтиленовой крышкой и протянул мне со словами:
- Своим скажи, чтобы не просили, не дам. Это только для тебя исключение сделал.
Поблагодарив, я уже собрался уходить, но Серега остановил меня:
- А посашек на дорожку!
Это было уже точно лишним, но Груздя я решил не обижать отказом и влил в себя еще четверть стакана. На прощание мы обнялись, как старые друзья. Основой самогонки была слива, поэтому жидкость имела слабый сиреневый цвет. На входной двери веранды висело зеркало. Мельком посмотрев в него, отметил про себя, что мое лицо приобрело тот же оттенок.
Подойдя к общежитию, я увидел в окне нашей комнаты Холоднова и Катаненкова. Прильнув к стеклу, они внимательно наблюдали за моим движением к общаге. Банку я держал на вытянутых руках и, каждый раз когда спотыкался или меня сносило в сторону, их лица начинали выражать обеспокоенность. Ко мне навстречу вышел Крис, забрал банку и помог добраться до кровати. Окончательно обессилив, я рухнул на нее прямо в одежде и погрузился в глубокий сон.
Пришел в нормальное состояние я только к обеду следующего дня. В столовой Вовка рассказал мне, что вчера за мной наблюдала вся общага и даже спорили, донесу банку или разобью.
- Наверное, со стороны это было весело, но не для меня. Самогонка эта какая-то термоядерная. У меня до сих пор внутри все трясется. Больше никогда на такое не подпишусь, – с грустью ответил я.
- Старичок, да ты не обижайся. Народ оценил твой подвиг. Ты был, можно сказать, герой дня. Кроме Холоднова никто не верил, что ты что-нибудь принесешь. А когда увидели тебя, все громогласно заорали «Ура!». А Крис с криком: «Разобьет ведь!», кинулся тебя встречать – успокоил меня Катаненков. Все действительно вечером меня благодарили, а Игорь даже пообещал какую-то премию выписать.
Через день Холоднов с Минаевым улетели в Магадан решать вопросы в ОСВЗ по внедрению нашей буровой на производстве. С ними отбыли домой и наладчики. Мы втроем пробыли на прииске еще три дня. Проконтролировали постановку оборудования в ангар и его консервацию, получили полный расчет в правлении и с чувством выполненного долга отбыли в столицу нашей родины город Москву, где меня ждал уже родной буровой подвал.
Буровой подвал
© Copyright: Алексей Сироткин, 2019
Свидетельство о публикации №219103001166
Свидетельство о публикации №219103001166
Рецензии