Розарио

"Это мой спутник... Я могу бросить его здесь, но не могу уйти от него, ибо имя ему - легион... Это спутник всей моей жизни... он до гроба проводит меня..."
(М. Горький «Мой спутник»)

Мы познакомились в 1999. Я тогда в галерее Ward-Nasse курировала очередную тематическую выставку  Subterranian Voices – Внеземные Голоса. Готовясь к этой выставке, прoсматривая каталоги и формы («ваучеры»), наткнулась на инициалы «Розарио Сильва» - где тут имя, где фамилия? Мне показалось, именем должно быть «Сильва», помню такую оперетту, «Сильва» (или Сильвия?), и в таком случае, если фамилия стоит впереди, нужно перед именем поставить запятую. Но Харри – директор галереи – сказал, всё правильно, «Сильва» - это фамилия, типично португальская фамилия, и запятая не нужна.
И вот, когда состоялось открытие, наш компьютерщик Марк представил меня автору яркой картины, что висела у входа в галерею. Картина изображала павлина, гуляющего по краю водоёма и отражающегося в воде. «А вот Розарио!»  Невысокая черноглазая девушка: «Я из Бразилии». Услышав, что я из России, помню, сказала: «Я люблю, эээ... Россию и всё русское!» - Было такое  впечатление, ей трудно говорить по-английски, а может быть, это чрезвычайная застенчивость делала её речь медленной, и поэтому в поисках следующего слова после сказанного она делала паузу, заполняя её междомедием «эээ...»
В общем, она мне понравилась.
Через пару недель - выставка кончилась - Розарио пришла забирать свою работу  и задержалась у стола, за которым сидели мы с нашей молоденькой интерн Тоби.  Разговорились. Заметив наше внимание к её оригинальному наряду - короткое синее платье в белый цветочек поверх чёрного свитера, внизу из-под платья – ажурные чулки, не колготки, именно чулки, поддерживаемые (видны)  подтяжками «пояса» - старинного женского исподнего, на шее несколько слоёв искусственного жемчуга:
 - Мне нравится стиль проститутки двадцатых годов!
 ( Нервный смех.)
Я сказала, что являюсь членом Салона Независимых в Париже - она тотчас  захотела быть тоже членом Салона Независимых в Париже.  Я дала ей адрес Салона. Оказалось, у неё не было резюме - мы с Тоби тут же сочинили для неё резюме. Это было нетрудно, ввиду минимальности её выставочного опыта. Обменялись телефонами...
Ещё через несколько дней Розарио навестила нас с Тоби в галерее, предложила после закрытия галереи пойти в ресторан, вьетнамский или тайский, в общем азиатский, тут недалеко. В ожидании закрытия галереи занимала нас рассказами о себе. Говорила о том что у неё есть молодой любовник, танцовщик Пако, что ему двадцать шесть лет, а ей сорок три, что она встретила его так: он танцевал танго на сцене, она после концерта подошла к нему, подарила книгу-альбом по искусству и пригласила к себе. И они стали любовниками. (Нервно-смущённый смех.) ...У неё был когда-то жених по имени Ричард, за которого она должна была выйти замуж, но накануне свадьбы его мать увидела её на улице целующейся с другим парнем, не с Ричардом. Свадьба не состоялась... Мы посочувствовали: «Подумаешь, ну поцеловалась с кем-то, может, по-дружески.» Потом, - продолжала Розарио (мы оделись и направились к выходу), в её районе, в  Астории, живут греки, и они националисты. У неё был бойфренд грек. Он стеснялся с ней выходить на улицу, потому что она не гречанка.
«Какая непосредственность…» - подумалось мне о ней.
Мы пришли в этот ресторан.  Сели-поели.  Обед  был недорогой, и всё было вкусно.
Дом с видом на небо Как-то само собой разумелось, мы были должны встретиться снова, и через несколько дней мы с Тоби пришли к ней в гости. На ней было неизменное синее платье в белый цветочек поверх чёрного свитера, туфельки для танца фламенко, ажурные чулки поддерживаемые (видно) застёжками пояса... Уютная квартира на втором и последнем этаже небольшого дома в Квинсе, а именно в Астории. «Я люблю невысокие дома – тут всегда можно видеть, эээ... небо!» Потом она часто будет говорить о небе. В квартире три спаленки, две из них она сдавала в аренду, одну из этих двух спаленок занимала девушка из Албании по имени  Борянка, другую - тот самый грек, что был её бойфрендом, а сейчас просто квартирант. За разговором Розарио приготовила шпинат с приправами. Оказалось, она служила поваром у некоей богатой женщины. Кулинарии ей пришлось научиться по книгам, когда встал вопрос о том что делать в Нью-Йорке. Приехала из Бразилии в двадцать четыре года, то есть сбежала из дому, хотелось учиться искусству, и вот, поработав в Нью-Йорке бебиситтером* (*няней, babysitter) у кузины с её ребёнком, перешла в услужение к этой женщине, днём готовила, а вечером посещала платные курсы и занятия в художественных школах... Прежде жила бесплатно в доме этой дамы в Манхаттене, занимала там весь первый этаж, а потом решила арендовать квартиру в Астории - денег достаточно, к тому же здесь больше неба... Она любит небо. И ещё, она любит всё русское. Когда-то, давно, её познакомили с  русским парнем, но он, этот русский парень, испугался её смеха, и... Кха-кха-кха! Смех её и в самом деле, я уже заметила, необычный, подобный выстрелу. А в Бразилии, в Рио, много беспризорных детей, так много. Они сбиваются в кучки и как-то выживают... Одного такого, двухлетнего малыша, копающегося в мусоре около госпиталя, заметил её брат, который работал (и работает) водителем по доставке всяких продуктов, - заметил и спросил у работников госпиталя «чей малыш». Услышав «ничей», взял его к себе, адаптировал, и теперь этот мальчик растёт в семье. Но вообще, ситуация с детьми в Рио...
За шпинатом следовал сладкий пирог с чаем. Вдруг Розарио перешла на объект, к которому мы не были подготовлены, и не ожидали:
 - Мне нравится, эээ... делать любовь, когда мужчина сзади, - растягивая слова, как обычно бесстрастно, – а как вам?
Я вскочила и направилась в принадлежащую ей открытую спаленку, смежную с кухней-столовой, бормоча на ходу «надо посмотреть...» (имея в виду картины), и  слышала спиной краткий ответ Тоби:
- А мне, тётя Розарио, восемнадцать лет*.
(*в США  возраст совершеннолетия – 21 год)
Розарио, кажется, смутилась, однако не обиделась. Картины в спаленке: тот самый павлин, крупные четырёхлепестковые цветы, и ещё, группа сидящих обнажённых девушек с маленькими головками, массивными задами и огромными ступнями.   Розарио:
- Это я первая придумала так изображать их, эээ... в перспективе.
О том что подобное искажение в перспективе было бы оправдано если бы девицы лежали ногами вперёд - как говорится, а эти «ню»  у неё сидели, возражать не имело смысла.
Я уже тогда заметила, Розарио не способна на участие в диалоге, и сказанное собеседником обычно просто пропускает мимо ушей. (Возможно, комплекс?)
Тем не менее, мы подружились.
***
Она пришла в галерею, принесла последние новости: получила добро от Салона Независимых, готовилась к участию в грядущей выставке, и хоть ещё только готовилась, говорила об этом как бывалый член и участник. О Пако, танцовщике танго: недавно он позвонил, стал со слезами жаловаться на его гёрлфренд, она – Розарио -  утешала его словами: «Забудь её, Пако, иди к маме», имея в виду себя, он пришёл, она его покормила, и они делали любовь, кхахаха. Я заметила: когда она смеётся или даже улыбается, можно видеть все тридцать два крупных зуба – такая широкая улыбка, которую, однако, ввиду неподвижности чёрных глаз, хочется назвать оскалом.
Но мы друзья. Вот, позвонила, пригласила меня – без Тоби, одну  меня, она теперь приглашает только меня  – к ней на ужин. Я не хотела, но почему-то согласилась. Она встречает меня у выхода из метро, и мы, оказывается, идём... покупать  продукты для этого самого ужина. Она впереди, я плетусь за ней. В магазине она долго стоит перед каждой полкой каждого отдела, разглядывает, щупает, читает этикетки: «Я ем, эээ... только органическое!» Наконец, набрала, заплатила из одного кошелька бумажками, из другого мелочью, выходим, она снова впереди...  Дома тот самый грек, в прошлом бойфренд: невысокий, голубоглазый, приятной наружности, похож на Сергея Есенина. Зовут Кристоф, певец. Мы обмениваемся несколькими фразами, пока Розарио возится у конфорки. Неглупый. Ушёл. Розарио: «Петь... э-э, в баре». В этом баре они и познакомились пару лет назад. Он пел, она пила. В перерыве подошла к нему, вручила розу и бумажку с номером своего телефона и приглашением. Он перебрался к ней, и они стали «парой», то есть бойфренд и гёрлфренд. У неё были от него  выкидыши, два. Потом она предложила ему остаться на положении квартиранта, просто платить за занимаемую комнатку. После занятий «любовью» - с Пако или с каким-либо другим мужчиной (Я: «Как, с другим?..») – Кристоф моет ей ноги, кха, кха, кха. - Застенчивая, забитая скромница и простушка, какой она мне показалась в самом начале, перевоплощалась в какую-то непредсказуемую и непутёвую дикарку. 
И всё же мы оставались друзьями.
Я находила её интересным художником.
 2000. Заметно поменялся её живописный стиль, вернее сказать, объект изображения. Были записаны цветы и павлины, уступив пространство холста кровоточащим фруктам в разрезе, змееподобным растениям. Долго работала над профилем курящей девушки - по памяти, или «по воображению», так здесь говорят. У неё, как у всех  латиноамериканцев, неловкий, угловатый рисунок, зато сладострастие цвета и гениальный переход от холодного цвета к горячему. Объём цветом.
Я не участвовала в очередной выставке Салона, не поехала за отсутствием  нужной суммы - на билет, на постой и пр. А она поехала  со своими новыми работами, прихватив с собой филиппинку Линду – медсестру и художницу-любителя. По возвращению из Парижа жаловалась: Линда не выходила из номера отеля по ночам, хотела ночью спать, а это скучно, кха-кха-кха. И ещё, на открытии все мужчины засматривались на Розарио, игнорируя Линду, что естественно, ведь Линда такая некрасивая. (Кстати, я нашла Линду вполне внешне привлекательной.)
Тогда же поменяла фамилию: португальскую  «Сильва» (ненавидит португальцев, - сказала) на итальянскую «Бомбиери»:
- Это фамилия моей бабушки. Она из Венеции.
Бабушка была привезена в Бразилию из Венеции в младенческом возрасте. А в Бразилии у неё был дом из двадцати семи комнат, Розарио провела в нём детство. Правда, позже этот дом был перестроен невесткой бабушки, в нём стало меньше комнат, и вообще... У родителей, то есть у отца с матерью, тоже есть дом в штате Минaс Жерайс, с меньшим чем 27 количеством комнат. У отца была кофейная плантация, на которой работали наёмные работники. Змеи – много змей вокруг дома, как защиту от которых родители завели птиц фламенго. Однажды-таки змея забралась в дом...  Ну, и на плантации их было много. Одного работника укусила в ногу змея, и пальцы его ног онемели. Отец помогал ему материально. Потом плантацию вырубили. А вообще в семье царили альтруистические традиции. У матери на кухне тоже было много помощников, и она с ними обращалась как с равными. Особенно с одной чёрной девушкой – как с дочерью. Всего у родителей  детей одиннадцать, так что  у Розарио восемь братьев и две сестры. Розарио самая старшая*. (*Когда она сказала об этом, я представила, чем она занималась до двадцати четырёх лет, до побега в Нью-Йорк: скорее всего, нянчилась с младшими. Впрочем, если провела детство в 27-комнатном доме бабушки, может быть, чем-то ещё...)
«Кхакхакха!» - Белозубая  улыбка до ушей, сказала, - это прекрасные импланты, за которые платил её друг, Ричард, бывший жених. Он же оплатил её поездку в Бразилию, которую она посетила спустя десять лет после побега. Чуть подумав:
- Нононо.  Не Ричард. Зубы и поездку оплатил другой. Китаец.
- А как его зовут?
Вспомнила:
- Эээ... Юман.
Юман пару раз приходил в галерею – сдержанный, умный, ироничный. Что-то держало его при Розарио, может быть, сострадание к её полной перемен жизни. Или, как и я, поддался её захвату личности?
***
Не стало тематических выставок.  Харри перевёл работу галереи на Year Round Salon – «Круглогодичный салон». Вот, пришёл новый член галереи и участник Салона, молоденький француз Мануэль, копия Алена Делона. На ту беду Розарио случилась в галерее:
- А у нас, в Бразилии, люди ходят  голые, кха-кха-кха! Это не считается чем-то зазорным. Правда, правда! Так что если вы увидите меня голой...
Мануэль смеётся: «Странная Вы женщина, Розарио», но желания увидеть её обнажённой не изъявляет. Долго потом будет вздыхать  Розарио: «Ах, Мануэль, Мануэль...» Пока не сменит Мануэля «Ах, Николай, Николай» - русский юноша 20 лет. И т.д. Юноши –  предмет помешательства Розарио. Вот, проходя  мимо  молоденького художника, цапнула его за ширинку, рядом оказалась его подруга, принялась стыдить Розарио, теперь скандал. В галерее бранч*(*поздний завтрак, brunch), Харри устроил. Бранчи – это хорошо, это объединяет художников. Розарио пришла в компании Уго. Уго из Уругвая. Новый бойфренд. Но, ненадолго: Уго, конечно, хороший любовник, но ему нужна грин-карта, а это в планы Розарио не входит. Синее в белый цветочек платье износилось, теперь она в блузке и юбке, с искусственным жемчугом на шее. Всё это по-прежнему стильно и нарядно.
***
Новость: бывший жених Розарио, Ричард, покупает дом:
- В этом доме я буду заниматься живописью и пить чай на балконе! Кха-кха-кха! 
Позвонила ему – он бросил трубку, наведалась – не открыл дверь. Тогда она закинула ему в почтовый ящик свои трусики и записку: «I am hot! I want to have sex with you», «Я горю! Хочу секс с тобой». Обо всём этом она и пришла со смехом рассказать в галерею.
- Трусики? В почтовый ящик? Мне это нравится, - заметила присутствующая при рассказе художница, норвежка Лив.
- Смелый поступок, - согласилась я, – а дорогие трусики-то?
-  Десять, эээ... долларов. 
- Дорогие! Может, попросить вернуть?
Но никакие  попытки вернуть Ричарда, а с ним и дом обрести, не сработали.
На следующем открытии она с очередным новым другом, Джимми, соседом по дому, художником. Церемонно отрекомендовав его нашему Харри, стала на правах члена уговаривать Джимми вступить в ряды галереи.  За его спиной шептала мне: «Я люблю его». Я собирала ему портфолио,  Джимми стал нашим членом. Скоро они расстались, расстались как любовники, но сохранилась так называемая дружба, и впредь Розарио добросовестно рапортовала о событиях в жизни Джимми – ещё одна замечательная черта Розарио: быть в курсе жизни «бывших». Потом Джимми женится на польке Джоан.
Потом был Грасс.
***
Грасс. Ещё во времена тематических шоу,  на выставке «Возвращение Матери», которую я курировала тоже, это после «Подземных голосов», была огромная работа - подражание микеланджеловской «Сотворение Мира», или «Сотворение Адама», только фигура справа принадлежала Женщине. Кончилась выставка, и автор картины, пожилая женщина Катя, пришла её забирать домой. Я предложила ей свои услуги, она приняла моё предложение отнести работу домой, что был, к счастью для меня, рядом, через дорогу, вернее, через Бродвей. Вот так мы познакомились и подружились с Катей Гугенхейм. Катя, родом из Швейцарии, из зажиточной еврейской семьи, была замужем за человеком своего круга, служащим пилотом почтового авиа сервиса. (Мне вспомнился Экзюпери.) У них были дети: три сына и одна дочь. Девочка умерла от гриппа в школьном возрасте, старший сын в состоянии депрессии покончил с собой, муж погиб во время служебного полёта: самолёт упал в море не долетев до берегов Аргентины, тело и самолёт не найдены. Катя поселилась в Аргентине, провела там несколько лет, потом, по совету брата, перебралась в Нью-Йорк, купила квартиру в Нижнем Манхаттене, на Бродвее. Прежде много занималась скульптурой, теперь стала писать маслом и акварелью. В огромнй студии огромные картины, изображающие скромные по цвету цветы, деформированные фигуры... Искусство-психотерапия.
Потом, зимой мы с Катей ездили в Париж на выставку Зимнего Салона, Salon D’Hiver. С нами её собачка, болонка Лили. Снимали втроём комнатку в отеле.
А скоро после той выставки, весной, Катя решила приобрести дом на юге Франции. Нужно было поехать посмотреть дом, и в случае если дом понравится, сделать соответствующие бумажные дела. Она попросила меня остаться с болонкой Лили на время её отсутствия. Я осталась с Лили. Дом был куплен в Грассе - столице парфюмерии и месте ссылки Ивана Бунина. Вернее, дом не в самом Грассе, а рядом с Грассом, дом и огромный сад-парк. Катя показала фото дома и усадьбы, стала готовиться к переезду, я ей помогала, снимала с подрамников и сворачивала холсты в рулон, и пр.
Мне пришло приглашение участвовать в выставке группы «Европейское искусство» - нашли меня по каталогу Салона Независимых, и пригласили. Место проведения выставки Сан-Рафаэль, как раз недалеко от Грасса. Я написала Кате, могу ли я остановиться у неё, она ответила да, конечно, будет рада, места много. Я в то время жила в Бруклине, снимала комнатку у чёрной дамы, в доме, подаренном ей богатым любовником много-много лет назад, а теперь превращённом в ночлежку. Сама она жила в соседнем домике, куда я приходила с понедельной арендной платой. Со мной в этой ночлежке были две мои кошки, Чарли и Кристина. Приготовившись к поездке, я посетила вет. клинику, сделала соответствующие прививки кошкам. В галерею пришла Розарио. Я ей сказала, что еду во Францию, буду участвовать в выставке.
- Я тоже хочу, - сказала Розарио.
Я дала ей координаты группы, было ещё не поздно сделать заявку. Розарио:
- А где ты остановишься?
Я:
- Остановлюсь у Кати, ты может быть её видела, пожилая женщина – член галереи. Теперь она живёт во Франции, у неё дом.
Она:
- Нет, не знаю... О, давай остановимся у этой старой суки, кхакхакха! Я не хочу платить за отель!
В принципе, надо было тогда закрыть за ней дверь. Навсегда. Но ложное чувство «хорошего тона» заставило меня оставить хамство без наказания, и позвонить Кате, предупредить о приезде с кошками и «с подругой».
«Хорошо, - сказала Катя, - места хватит».
Куплены билеты. Мы в аэропорту. По просьбе Розарио я принесла тюб для её живописных холстов и степлер для натягивания холста на подрамники, а у меня - две акварели в папке. В самолёте она вцепилась в рукав моего свитера  -  оказалось, боится полётов. Так и летели, с кошками под сидением и с неотлепляемой от моего рукава Розарио. Прибыли в Ниццу, из Ниццы на такси в Грасс... Видели далёкие зелёные холмы. Розарио сказала: «Похоже на Бразилию». Катя поселила Розарио в своём доме в комнате с душем, мне с кошечками предоставила флигель, и свозила меня на своём мини-автомобильчике в мастерскую, где я заказала рамы для моих акварелей. Розарио натянула свои холсты. На следующий день предстояло ехать в Сан-Рафаэль, на развешивание и открытие. Катя по телефону заказала для нас такси до Сан-Рафаэль и попросила водителя по пути забрать в мастерской мои оформленные работы...  Остановились. Розари вышла со мной из машины. В мастерской был владелец, как оказалось, португалец. Розарио принялась болтать с ним на португальском, сопровождая свою речь привычным диким хохотом. Куда делась её ненависть к португальцам. Шли минуты, беседе не было конца. Жена владельца смотрела на дуэт испуганными глазами. Водитель такси прибежал сказать: «Прошло 20 минут, вы мне будете за это платить!» Пришлось заплатить ему за эти лишние 20 минут - 20 Евро. Мне. Дорога обошлась в 100 евро.
Открытие было нешумным, просто повесили работы - и назад.  Потянулось время в Грассе в ожидании конца выставки. У Розарио, как она сказала, была при себе лишь стодолларовая бумажка, которую трудно разменять на Евро. Невероятно капризная, она могла заявить «хочу мороженое» или «хочу пиццу» и пр., потом переходить от одного киоска к другому,  подолгу стоять, разглядывая все образцы мороженого, пиццы, и пр., когда же наконец что-то выбирала, то платить за это «что-то»  должна была я, ведь у неё была всего лишь стодолларовая бумажка, которую она почему-то не могла разменять. Наконец, я позвонила в мой банк и спросила, сколько осталось на моём счету. Оказалось, осталось немного, на одну только Розарио было истрачено 600 долларов. С той минуты, когда Розарио говорила «хочу...»,  я отвечала «хочешь – иди и покупай», и отходила в сторону. Ей удалось разменять свою стодолларовую бумажку, впредь я тратила на неё лишь время.
От катиного дома в Грасс путь лежал через заброшенную железную дорогу. Это был интересный, по-своему красивый, экзотичный путь пешком. Однажды мы отправились в Грасс в поисках школы парфюрмеров «Галлимард» – идея, кстати, принадлежала Розарио, спасибо ей: найти эту школу, взять урок, самим сделать духи. Пришли в Грасс, искали по адресу школу. Грасс  маленький и такой старенький город , многие улицы которого кончаются тупиком. Я обратилась к проезжающему на автомобиле человеку, тот  в ответ предложил просто  подвезти нас к этой школе. И даже забрать нас после занятий. «Спасибо, забирать не стоит, найдём, спасибо!» Выходили из машины - Розарио скандировала умышленно громко, чтобы он слышал: «Вот какие хорошие тут люди! Представляешь, довёз нас. Вот какие тут хорошие люди!» Наконец, вошли, заплатили – у неё оказалось денег достаточно. Сделали в этот день женские духи, я назвала свои «Анна-Нина» (скромно?), она - «Ночные фантазии». Мои на жасминной основе, её на ванильной. На следующий день отправились привычным путём, то есть по этой же заброшенной железной дороге, делать мужские духи, мои назвались «Майкл О’ Нил», её – «Джимми». В честь наших знакомых мужчин...
Мы с Катей ужинали обычно в девять вечера, а Розарио ужинать с нами отказывалась, мол, никогда не ест после шести, уходила к себе. И вот как-то ночью (было на часах 2 ночи) я увидела свет в катином доме, решила навестить, пошла на огонёк. Катя спала, Розарио смотрела ТиВи – итальянский канал, показ моды. Обрадовалась моему приходу, стала говорить о моде, меж тем вынимая из катиного холодильника сыр, апельсины, отправляя сыр в рот щедрыми кусками, а апельсины... Особенно интересно она поглощала апельсины: лихо разрезала, просто разрубала ножом апельсин на две половинки, энергично выжимала сок из каждой половинки в широко распахнутый рот. Зрелище было просто нереальное. (Вспомнился «Гаргантюа и Пантагрюэль».) Катя не заметить убывания съестных припасов из холодильника не могла, но сетовать не позволяло воспитание.
***
Катя сказала, тут недалеко дом, в котором жила Эдит Пиаф, и мы с Розарио отправились пешком посмотреть этот дом. Посмотрели лишь через решётку ограды - и назад. Проголодались, на пути был продовольственный магазин. Но оказалось, я забыла кошелёк с деньгами дома. Розарио накупила себе съестного: йогурт, булочки,  фрукты, вышла, села на барьерчик и стала всё пожирать, а я ходила вокруг причитая «Я забыла деньги, я забыла деньги...» Розарио не обращала на меня никакого внимания, сидела на барьерчике, ела... Я всё-таки умолила её дать взаймы несколько франков (она долго игнорировала обращённые к ней слова), купила баночку йогурта... Вернулись. Катя  попросила меня собрать опавшие с дерева спелые абрикосы, но оставить те что на дереве, особенно на нижних ветках – она на завтра пригласила в гости галерейщика Марка, он приедет с детьми, им будет в радость срывать абрикосы... Как-то само собой разумелось, на время приезда Марка нам с Розарио следует удалиться, места для этого (удалиться) много. Надо сказать, с самого начала, с первых минут появления в катином доме, Розарио, смекнув что Катя «богатая» женщина, всем своим видом старалась угодить ей, казаться полезной, быть ей лучшей подругой, более полезной и лучшей чем я, а в утро прибытия на машине Марка с детьми никуда не удалилась, надела красивую белую блузку и осталась с Катей. Очевидно, галерейщик, по её сценарию, должен был заинтересоваться ею, и попросить показать портфолио. (Было приготовлено.) Я оставила моих кошек во флигеле и ушла в дальний угол парка, легла на траву и рисовала травки, слышала голоса детей в абрикосовом саду...  Наконец,  звуки отъезжающей машины, из которой на секунду выскочил Марк сказать «до свиданья». Позже Розарио жаловалась: Катя веля себя с ней как с прислугой: принеси то, подай это, какое там показать портфолио. Всё правильно, во-первых, Розарио и выглядела в своём наряде как аккуратная прислуга, и потом, Катя нашлась, как оградить себя от вторжения cамозванки.
В один из дней мы выбрались в город, то есть в Ниццу. Оказалось, моя спутница боится высоты и боится воды. Когда я из окна вагона электрички показывала на аквамариновую водную гладь : «Ах как красиво», она отворачивалась: «Боюсь, не могу смотреть». При переходе через мостики вцеплялась в рукав моей одежды. 
Зайцы. Немного заблудились, и нужно было сесть в электричку проехать пару остановок до нужной станции. Вошли в вагон, сели «зайцами», билет купить не удосужились. Вошёл контролёр, сел напротив нас. Видел наши испуганные лица (впрочем, испуганным было лицо моё, лицо же Розарио оставалось неподвижным, как всегда тупо-бессмысленным), улыбался. Я глупо улыбалась в ответ. Приехали, мы с ней выходили, он махнул рукой, я махнула ему рукой в ответ, она громко возмущалась: «Почему это он улыбается? Наглый...» Я возражала: его улыбка лишь знак лояльности, не наглости...
...Кончилась выставка, и вот мы в автобусе... В самолёте... Розарио вцепилась в рукав моего свитера, и я, чтобы расслабиться, прошу вторую  порцию красного вина...
Нью-Йорк, аэропорт. Прибыли. Я звоню моей хозяйке, а она говорит, что мою комнату она уже сдала другому человеку, мест нет. Ужас. У меня сумка, чемодан, две клетки с кошками, и я не знаю куда податься. В сумке, к счастью, нахожу старый номер русской газеты, ищу объявления, нахожу: сдаётся место в общежитии, в Квинсе. Звоню, человек по имени Михаил говорит: да, приезжай. Ловлю такси. И хоть это недалеко и недоезжая до дома Розарио, Розарио настаивает, чтобы сначала мы ехали к ней, сначала выгрузить её, я отчего-то соглашаюсь, лишь мысленно, в каком-то полусне отмечая: «какая низость». По дороге в такси Розарио мечтает вслух, как она испугает своего квартиранта-грека (Кристофа), когда он придёт домой: подойдёт к нему сзади и закроет ему глаза... Кха-кха-кхаа! Тут же вынимает из моего тюба свои холсты, швыряет мне тюб, за ним летит в меня выведенный из строя степлер. (Как она ухитрилась вывести из строя?) Вышла, хлопнув дверцей, направилась пугать своего грека, хоть бы спасибо сказала... Таксист поворачивает назад, к моему пункту назначения. «Общежитие» оказалось ещё более страшным местом, чем ночлежка в Бруклине. Я видела и познала много страшных мест в нью-Йорке, но более страшного чем этот не видела (пока). Мои кошки начали сходить с ума от грязи и ночного грохота над головами: прямо над ночлежкой – проходит по мосту поезд, у Чарли мутные глазки, Кристина полужива... Соседи: семья – муж потерявший работу, жена Сюзен и пятеро детей на нарах в многолюдной комнате, с ними пьяные русские парни. Сюзен: «Мы все в одной лодке.» Девушка - в прошлом редактор журнала мод, ныне наркоманка и путана. Дым сигарет, пыль, грязь, грохот над головой...
Я  пару раз позвонила Розарио, сама позвонила ей, сказать привет, и сказать как мне плохо. Ей было не до меня. (А когда ей было до меня?) Кажется, тогда ушёл грек. Прошла неделя...Месяц... Чувствуя что сама теряю силы и рассудок, на последние деньги купила билет в Москву. Посетила вет. клинику с кошками, купила билет, уехала. Кошки остались в Москве у дворничихи Сони. Вернулась. Ночевала первые ночи в галерее.
Получила сообщение от Розарио на voice mail* (*голос почтой): «Нина. Эээ...Ты самая красивая из всех женщин, каких я знала». В чём дело? Снова сообщение, и снова то же, о том же. Я позвонила ей, спросить в чём дело. Она: «Катя – ужасная сука!» Я: «Почему?!» Оказалось, Розарио снова отправилась во Францию, приехала к Кате, но Катя не обнаружила былого гостеприимства, к тому же она теперь сидела на диете, а Розарио совсем не нравилась постная еда. Самое ужасное, по мнению Розарио, – это когда они выехали в город  на катином автомобильчике, и Розарио попросила Катю остановиться у одного магазина, где она видела красную губную помаду, а Катя отказалась это сделать, ответив что Розарио будет там долго,  ей, Кате, нельзя торчать часами на остановке в ожидании...
Она пригласила меня в ресторан. Долго бродили по району, по Астории, она выбирала. Вот, выбрали, уселись. Вдруг она ущипнула меня: «Грек!» Уставилась  на сидящего за соседним столиком  человека среднего возраста, беседующего с друзьями. Возможно, грек. Взгляда Розарио не замечал...Так и не заметил.
***
Позвонила спросить, не могла бы я написать маслом тигра для одной женщины - продавщицы овощной лавки, за небольшую сумму. Конечно, могу! Пусть за небольшую! Встретились, Розарио привела меня в эту лавку, представила миловидной кореянке:
- Вот, она возьмётся написать вам тигра. А я не могу – я ведь только во Франции...
(Гордо, отквасила нижнюю губу... Не признаваться же, что не владеет рисунком.) Женщина дала денег на холст, краски, сказала, заплатит за работу 400 долларов. Я увлечённо писала, через неделю принесла ей амурского тигра в зимнем лесу, получила 450 долларов.
***
Бобби. У неё появился новый знакомый, Бобби - владелец лавки по обрамлению картин, в прошлом галереи. По отцу грек, по матери русский. Неплохо говорит по-русски. Розарио привела меня в эту лавку, представила как «писателя» и поспешила увести: Бобби снабжал Розарио холстами и рамами, и понятно, делиться со мной художественными принадлежностями ей не хотелось.  Дальнейшие визиты в лавку Бобби были без меня, я о них знала лишь по её рассказам. В лавке в конце дня собирались приятели Бобби, греки, пили хорошее вино, Розарио присутствовала при сборищах, потом мне рассказывала, как она, закурив кубинскую сигару (её новое увлечение), требовала от очередного грека снять штаны и продемонстрировать ей гениталий:
 - Давай, давай, я художник!
Потом они с Бобби расстались. Но она, как водится, продолжала быть в курсе жизни Бобби.
И удивительно же, как она умела (умеет) устраиваться: после ухода от женщины, у которой работала поваром, она нашла при посредничестве Бобби позицию секретаря у богатой супружеской пары, супруги были постоянно в отъезде, отсутствовали, а в обязанности Розарио входило приходить в их дом с понедельника по пятницу на 4 часа – с 10 утра до 2 дня, вынимать из почтового ящика корреспонденцию, отвечать на телефонные звонки, и это за 200 долларов в день, 1 000 (тысячу!) долларов в неделю. Мне по секрету сказала, что эта пара – греки с Парк Авеню, просила меня никому об этом не говорить. -  А кому мне было говорить? - Потом, когда муж-работодатель умрёт, квартиру продадут и потребности в услугах Розарио не станет, ей удастся получать по безработице 50 процентов, то есть 500 долларов в неделю – не полгода, а в течение двух лет.
Дом в Квинсе, что с видом на небо, пошёл на продажу, и ей пришлось перебраться недалеко в комнату в квартире бразильской супружеской пары... Потом, после поездки в Бразилию – к одинокому ирландцу, где – замечательно - вела себя не как квартирантка, а как хозяйка. Покрикивала (я свидетель): «Это что, разве твой стакан?  Поставь на место!» Ирландец в страхе ставил стакан на место. И всё в том же духе.
В районе, где жила бразильская супружеская пара, велись строительные работы, и у Розарио появилась «любовная» связь сразу с двумя женатыми строительными рабочими, югославами, молодым и не очень молодым: «Мне это нравится, кха-кха-кха! Эээ... романтично.»  В каком-нибудь подвале недостроенного здания или в машине... Не очень молодой подарил ей жёлтую розу, а молодой взял взаймы и не вернул  500 долларов. Перед отправлением в Бразилию к ней пришла жена молодого любовника, мать их двух маленьких детей, требовала чтобы её мужа оставили в покое, кричала, обзывала, а  Розарио это нравилось, кха-хаха. По возвращению из Бразилии позвонила мне – она должна была взять с собой в Бразилию  мою рукопись, обещала через свою сестру Марию найти там переводчика на португальский, но из-за этого визита обманутой жены забыла рукопись в доме. Я: «Почему бы тебе и в самом деле не оставить его в покое?» Она: «Я, эээ... люблю его.»  «Как ты можешь говорить люблю, ты ведь даже не знаешь как его зовут!» И в самом деле не знала. Рукопись мне вернула.
***
 В 2000-х Я ездила в Канны, где была выставка Салона Мадам Солбес, это было не так накладно по деньгам как в Парижском Салоне, и было где остановиться: маленький отель «Шантеклер», владелец которого – бывший лётчик. Я там уже останавливалась. За мной увязалась японка Чапа - это такое прозвище, ей нравилось когда её называли Чапа, а настоящее имя её было Митцко. В Каннах стояла прохладная погода. Сдав свои работы, отгуляв на открытии, по утрам я брала в руки блокнот и карандаш, шла на берег, садилась на камень и рисовала. От холодного камня застудила почки, подхватила пиелонефрит. Мучила жажда, всё время мучила жажда. Когда мы с Чапой гуляли по городку, я отставала и украдкой от неё пила из фонтанов, так хотелось пить. Дальше было хуже, в самолёте я просила только воды, а в Нью-Йорке уже мысленно прощалась с жизнью. В галерею зашла Розарио, куда-то пригласить, возможно в тот самый вьетнамский или тайский ресторан, я пожаловалась на болезнь. Она сказала: «У меня есть, эээ... знакомый гомеопат, он тебя поставит на ноги», и привела меня к нему. «Гомеопатом» оказался индус – владелец лавки со всякой всячиной, таких много в Астории. На мне был красивый сиреневый берет, по совету Чапы купленный в Каннах за сорок долларов. Индус  встретил меня диким хохотом: «Эй, ты, сними свою шляпу!» Ужасно, но Розарио вторила ему громко, с оскалом «Кхакхакха!» Это было истинной издёвкой, это было пыткой, но нужно было вытерпеть, выжить. Он сунул мне какую-то бутылочку, потребовал 40 долларов. Потом предложил ещё что-то, но у меня не было больше денег, и я ограничилась этой бутылочкой. Дома сняла с головы осквернённый смехом берет и больше его не носила. Средство не помогало,  нужно было искать доктора. Найденный доктор прописал антибиотик, а дочь, которой я позвонила по телефону, на всякий случай попрощаться, «у меня не в порядке почки», успокоила: «это бывает», и лучшее средство при заболевании почек – сок или, лучше, экстракт клюквы. Я выжила.
Розарио... Что делало нас с ней друзьями? Бесхребетность ли моя, моя слепота ли? Ведь в ней не было какой-либо надёжности. Она жила в себе и для себя, и просто не умела быть надёжной. Да, но её живопись... Шло время. Розарио была давно «Бомбиери». Я всё ещё работала в галерее, куда Розарио приносила свои – теперь эротические – работы. Впрочем, порнографические. Галерея, по инициативе Харри, как я уже сказала, стала Круглогодичным Салоном. На стенке граничащей с офисом – две работы Розарио  маслом: на одной изображён мужской гениталий, на другой женское влагалище, окружённое волосами, как оказалось, состриженными с лобка автора, то есть Розарио - работы, заметно отличающиеся  от остальных, пристойных работ для быстрой продажи в Салоне Харри, и как сказал бы арт-критик, вне всякого контроля со стороны разума или каких-либо эстетических или нравственных соображений.  Ей следовало родиться и жить в двадцатых-сороковых, примкнуть к группе Бретона* (*Андре Бретон – художник-сюрреалист, основавший и возглавивший группу сюрреалистов в 1920х). Если бы тот счёл её достойной, конечно. Адекватной ли...
Сентябрь 2001. На стене галереи её новая работа, где в качестве натюрморта множество мини-гениталиев на блюде, и слух мой резанул её ответ на вопрос забредшей  в галерею старушки Алисы «что это»:
 - Я видела по ТиВи... падающих из окон... кха-кха-кха!
Этот смех... Это она о взрыве в WTC 11 сентября!
***
Я издала мои «Пять Ступенек к Воскресению», где наделила именем Розарио (вернее, её первым именем) героиню, списанную, вообще-то, с Марсии, – моей коллеги по Художественной Лиге, балетной танцовщицы, тоже бразильянки. Розарио же объявила себя моей музой и купила две книги – для себя и для какой-то знакомой, попросив меня написать на первой странице такие слова: «Книга вдохновлена и посвящена Музе Розарио Бомбиери». Пришлось так и подписать: в её требованиях была сила.
С некоторых пор она стала приглашать меня поехать с ней в Бразилию, хоть у меня некоторые основания  думать, это оттого что боится полётов и нуждается в чьём-то рукаве. Уверяла что в Бразилии очень гостеприимные люди, что её родные и особенно сестра Мария будут обо мне заботиться как о родной. Ведь я ей, Розарио, доставила такую радость: поездку в Грасс, которую она вспоминает как самое счастливое время в её жизни. Так ли? С Розарио в Бразилию?..
Год 2004, когда в Бразилии случились перемены к лучшему (для населения): пришёл к власти «Лула» да Сильва -  однофамилец (по оригинальной фамилии) Розарио. По её словам, в Бразилии стали бесплатными образование, и медицина, теперь все люди ходят с «хорошими зубами», и не стало беспризорных детей. Однако что-то удерживало её в Нью-Йорке: сказала, перспектива «американской пенсии».
Тройственный образ совершенства. Недавно, проходя по 3й Брайтон* (*впрочем, оказывается, по 5й Брайтон, но, надеюсь, это не меняет картины) минуя новый дом, увидела двух кошек, совокупляющихся на углу дома. Вверху-сзади рыжий кот, а та что внизу – чёрная, напомнила мне Розарио, в тот момент когда я зашла к ней в спальню сообщить о купленном по её просьбе молоке для кофе, и вот такими же глазами она смотрела на меня  улыбаясь молча из-под откуда-то взявшегося Габриэли.
...И вспомнился день, когда Розарио появилась в галерее в компании землячки Леды-Марии, они смотрелись такой красивой дружеской парой: на Розарио белая блузка, светлая клетчатая юбка, Леда-Мария в синем облегающем платье. Розарио представила новую подругу Харри, рекомендовала её в члены... Скоро они отправятся  с Ледой-Марией в Париж на выставку Салона Независимых, остановятся у каких-то то ли родственников, то ли общих знакомых, а вернувшись, Розарио объявит Леду-Марию воровкой, не помню по какому поводу. Отнимет у Леды-Марии друга, художника-примитивиста Габриэли, станет его любовницей, кха-кха-кха. А Леда-Мария соблазнит директора нашей галереи Харри, женит на себе, да ещё и станет со-владелицей галереи, тем превратившись в ненавистного врага Розарио.
***
Уже 2011. Бразильский Лулу в тюрьме, на его место, то есть на пост Президента пришла Дилма, Розарио ей симпатизирует тоже, но остаётся в Нью-Йорке. И опять, эта её потрясающая способность устраиваться! Спустя два года жития на пособие по безработице (я могла бы только мечтать о таком пособии), Розарио удастся устроиться - опять же к состоятельной паре – сидеть с их кошечкой, с понедельника по пятницу с 10 утра до 2 дня, за 1 500 в неделю плюс «типы» за сверх-часы и по праздникам. В обязанности Розарио входило посидеть с кошкой, покормить, поиграть, почистить. Выпить хорошего кофе, которое было в доме. Она призналась мне, что накопленных денег теперь у неё достаточно чтобы купить хороший дом в Бразилии. Ждала, когда  подойдёт пенсионный возраст, скоро 60, аккуратно платила налоги. - Безбашенным сюрреалистом была она лишь в живописи, но никак не в жизни. В жизни – практичная, меркантильная хозяйка, чуждая всяческих сентиментов и сострадания.
***
2014-2016. Изредка встречаю Розарио. Слушаю рассказы и жалобы. У неё помимо мёртвенно-тупого скучного взгляда, укоренилась привычка, рассказывая о чём-то нелицеприятном (нелицеприятное случается с ней всё чаще), трясти головой, отквасив нижнюю губу. Со временем и с возрастом, от частого отквашивания её нижняя губа стала походить на использованный презерватив.
…Ho ведь были прекрасные мгновения – Лето 2016. Тем летом я посетила Дальний Восток. Будучи по пути в Нью-Йорк получила емэйл от Розарио: «Где бы ты ни была, приезжай - остановись у меня». Теперь она была ответственным съёмщиком квартиры с тремя спальнями в Астории. Две из трёх спален сдавались в аренду. Как писала Розарио, одна из спален в тот момент была свободна, она могла её сдать мне.
И вот, я спускаюсь из метро по крутой лестнице вниз, там меня ждёт нарядная Розарио: белая блузка, красная юбка, коричневый поясок, туфельки для танца фламенко... Берёт мою сумку, и мы идём к ней. Я отсчитываю-даю ей деньги за месяц, занимаю комнатку. Душ, розовое полотенце. Чистая розовая постель,... Засыпаю. Просыпаюсь. Жизнь прекрасна.
***
...По вечерам приближаясь к дому, несу ей русскую сладость –петушки на палочке, купила в районе Брайион Бич, она просила, она их любит. Вижу свет в окне на кухне, знаю: она сидит и крутит ручку ручной кофемолки, увидев меня и продолжая крутить ручку кофемолки, будет говорить... говорить... И ещё, следить за мной, не капнула ли где, не засорила ли чего-либо (унитаз, раковину,  и пр.), делать замечания. Едва я вошла в эту квартиру, в этот дом, как превратилась из друга в квариранта. А мне так хочется побыть собой, с собой. В большой спальне всегда есть кто-то, какой-либо ещё квартирант, они часто меняются, однако ведут себя незаметно, я даже не помню всех, ну пару восточных лиц: японка, которая иногда готовила, а Розарио не нравился запах её кулинарии, она подозревала что японка не японка, а кореянка... Индус, наряжавшийся женщиной... Ещё турок... Тот самый художник-примитивист Габриэли, пожил и ушёл, не выдержал придирок Розарио, исчез, оставив свои вещи. Розарио не сожалеет: поздно возвращался домой,  всюду открывал окна – в спальне, на кухне, в туалете,  мочился мимо унитаза... Много их было, но своими рассказами и жалобами Розарио занимает лишь меня - на правах друга. В рассказах всё чаще блистает её младший брат - гей, живущий в Мексике на содержании богатого любовника. Богат! Следует описание квартиры, мебели, садика, одежды... Так каждый вечер. Я уже начинаю бояться видеть свет в её окошке.
Раньше, в двухэтажном домике с видом на небо, у неё был порядок. А теперь в её спальне хаос, по полу разбросаны вещи, одежда, бельё, какие-то бумажные цветы... Постель разобрана. В изголовье большая картина – безголовый мужской торс, гениталий в состоянии эрекции:
- Это мой любовник, югослав. Жаль, он умер.
 Имени так и не узнала - вернее, не запомнила.
В коридоре, и на кухне, сваленые в кучу книги из Trift shop – комиссионки: «Я люблю книги, кха-кха-кха». Покупает не читать, а потому что дешёвые. Коробочки из-под чая, обрывки проводов, просто бумажки...  Сказала, больше не участвует в выставках, но ограничивается участием в неких каталогах. Как это возможно, не участвуя в выставке попасть в каталог? Но уже ни о чём не спрашиваю.
Фатима. Зима. Холод.  Однажды  в дверь квартиры прошмыгнула кошка. Крупная, сиамская, замёрзшая, прошмыгнула. Откуда? Розарио уж не раз её выгоняла, выгоняет снова, но кошка приходит снова, я советую оставить, и зная её, Розарио, неуёмную страсть к деньгам, говорю: «Это дорогая кошка. Как минимум на две тысячи долларов.» Действует на Розарио как глоток шампанского. Она даже предложила своим работодателям купить кошку, те отказались, им достаточно одной. И вот, Розарио привыкает, а я инструктирую как обращаться, кормить и пр. Называем кошку Фатима (от «фат», fat - толстый). К сожалению, Розарио в страхе перед кошкой  (вдруг атакует, царапнёт и пр.), наваливает кошачьей еды в тарелки по всей кухне, включая обеденный стол. Так же она поступает и с той, «рабочей» кошкой, за что в конечном счёте потом  её уволят.
Скоро мой знакомый Рашид просит остаться на время его отъезда с его кошкой Бэйб. Я ухожу к Рашиду, то есть к Бэйб. Дальше общаемся с Розарио спорадически. Вспоминаю Фатиму, думаю о ней, но сказанное мною «две тысячи» служат некоей гарантией того что с ней ничего не случится.
Март 2017. В галерее Art Space One выставка, приуроченная к Женскому Дню 8 Марта, и в числе участников – мои приятельницы Аяко, Сильвия... Розарио... Всего нас 30. Розарио приходит на открытие в малиновом пальто – как вседа элегантна.  Ко мне:
- Сфотографируй меня в чёрном платье, у меня умерла мать.
 Сбрасывает пальто, позирует в чёрном платье... Возвращается в  малиновое пальто. Теперь позирует для группового снимка, улыбается во весь рот. Со свойственной ей откровенностью рассказывает: работодательница предложила ей тысячу долларов на поездку в Бразилию на похороны матери, Розарио тысячу взяла, но на похороны не поехала.
Конец 2018. Встретила на улице Карлоса – знакомого по Лиге, где я когда-то работала. Он был другом русской девушки Полины. Встретились, обрадовались, обменялись телефонами... И вот, я участвую в выставке в крошечной Галерее-35. Накануне получила емэйл от Розарио, где она меня ласково зовёт «мадам Коваленко», она так ко мне обращается в добром настроении и когда я ей нужна. «Мадам Коваленко, я скучаю по тебе, хочу видеть.» - Надо же! Я всё это время думала о судьбе кошки Фатимы. В ответ пригласила Розарио на открытие. И ещё, пришёл запрос на дружбу в Фэйсбук от Карлоса. Приняла в друзья. Пригласила на открытие.
И вот, сидим с художницей Дениз на диване. В галерею входит, улыбается мне молодой человек в кепочке и экстентричном длинном пальто с вышивками и множеством блестящих пуговиц:      - Здравствуйте, Нина!
Дениз - мне:
- Кто это?
Я:
- Впервые вижу.
Он:
- Я Карлос! Помните Аяко, я её бойфренд. 
- Ааа, Аяко...
Аяко. Зимний поздний вечер. Я отработала в Лиге и ждала поезда «Q». Рядом - миниатюрная девушка с длинными чёрными косами:
- Вы из Лиги?
Я:
- Ну да, из Лиги. Из класса Ники Орбах.
- Ооо...  Ааа... Я тоже из класса Ники Орбах. Как так, я вас не видела.
 - Наверное, мы были в разных концах класса.
- Ооо... Ааа...
- А вы определённо японка.
- Как вы догадались?
- По вашему «Ооо... Ааа...»
- А вы?
- Я русская.
- А как можно опознать русского? 
Я - упираю руки в боки, выставив одну ногу впрёд:
- А-гаа!!
Смеёмся. Так началась наша дружба, и много было памятных встреч. Потом нас разбросало, и мы давно не виделись.
Вспомнила: да, навещая Аяко, видела её руммейта (оказывается, к тому же бойфренда), он был очень гостеприимен и даже слишком, только он был не в кепочке, а в вязаной шапочке, из-под которой свалявшиеся жидкие косички... Тощий, курил, много...
Я ошиблась, я ждала другого. Карлос, да не тот. Ну ничего, смотрите, вон мои работы. Садитесь. Тут и Розарио появилась. Как всегда нарядная, элегантная, улыбающаяся. Присела рядом с Карлосом. Пригубили вина... Карлос  с ходу жалуется на Аяко, оставившую его. Розарио рассеянно слушает, улыбается. Уговорились: вместе втроём после выставки поедем к ней.
Ночь у Розарио. Продолжение жалоб Карлоса на Аяко, которая его оставила.  Интимные подробности их с Аяко отношений:  аборты, измены - вымышленные, думаю. Перечисление его услуг и затраченных на неё денег. У него в тот вечер был выбор - пойти на выставку Аяко или на мою? Он выбрал меня. Я уже поняла, это он, а не другой Карлос сделал запрос на мою дружбу, и видимо, в надежде, что я повлияю на Аяко, уговорю её вернуться к нему. Он тоже творческий человек – пишет музыку, по наитию, у него нет музыкального инструмента, вернее, его инструмент - компьютер. Он написал песню к фильму «Аптаун гёрлз», Uptown Girls, теперь живёт на гонорары... И пишет стихи. Я вставляю фразу-вопрос: «Знакомы ли вы с поэзией Джона Китса?» «Что-о? Нет.» «А  Байрона?» «Нет. А зачем...» Определённо, псих. Ужасно много курит. И эти гадости, гадости об Аяко... Ещё бы не сбежать от такого. Теперь он массирует ноги Розарио. Выше... Выше... Розарио хихикает...
- Розарио, где мне можно заснуть?  Спокойной ночи.
 Утро. Карлос ушёл, я слушаю за чашкой кофе, Розарио намолола на своей ручной мельнице: её уволили так неожиданно: хозяйка кошки потребовала вернуть ключи. (Инсценировка требования хозяйки вернуть ключи.) И впредь на порог не пускала. Между тем, нужно ехать в Бразилию, и нужно много денег, она привыкла к большим деньгам, а тут... «Поехали со мной в Бразилию?» «...» Последние семь лет она, оказалось, жила в этой квартире бесплатно, будучи любовницей хозяина дома. Он так хорошо целовался. Но сейчас он умер, ужас, и завладеет домом его дочь, нужно платить, жаль. Хозяйка кошки отобрала ключи (опять инсценировка), уволила. Нужно оформлять пенсию, уже 62, ехать в Бразилию. Там  будет у неё дом, ранчо. Купила резиновые  сапоги, от змей. Ищет жильцов на две спальни, нужны деньги. Ей так приглянулся Карлос – она сначала думала это мой друг, а это друг Аяко... Он не может забыть Аяко. Жаль. 
- Поехали со мной в Бразилию? 
- Может быть, но не сейчас...
По её просьбе, проводила её в социальный офис – у неё уже были приготовлены все необходимые бумаги – на пенсию, выплата которой должна была начаться 17 декабря. Правда, 17 декабря скажет, что ждёт пенсию начиная с 17 января, а 17 января сказала бы – 17февраля и т.д. , я знаю, ей нельзя верить, всякая её ложь рассчитана на то чтоб её пожалеть, дать ей  денег. Чем-то она напоминала в эти дни раздавленную гидру. Я, правда, не знаю как выглядит гидра, нужно посмотреть, но при взгляде на Розарио почему-то так думалось*.
(* Посмотрела, гидра: 
1. В греческой мифологии: многоголовая змея, у которой на месте отрубленных голов вырастают новые.
 2. Мелкое животное, пресноводный полип со щупальцами вокруг рта. - Вот-вот!)

Понимаю, решение покинуть обжитое место и двинуться на новое, пусть знакомое, неизменно связано со  стрессом, и тут  происходит некая деформация облика.
- Карлос, эээ.... предлагает перебраться к нему, у него есть место, есть комнаты.
 («Зачем, - думаю, - в таком случае искать квартирантов, да ещё и требовать приличный взнос за 2 месяца вперёд?» Но - молчу.) Теперь в этой нервной горячке сопровождаю её в Бруклинский Брайтон,  на поиски зимних сапожек – ну да, в  Нью-Йорке холодная зима, - и ещё, красной губной помады. Прошло два дня в бесконечных хождениях по торговым лавочкам и остановках в кафе, где ей нужно было выпить кофе, съесть что-нибудь вкусное. Сапожки все были не те, но зато, наконец, нашлась губная помада именно такого цвета, какой она искала, и даже лицо  её при виде нужного красного цвета на мгновение просияло.
Я не сразу поняла, что она лишилась нижних жевательных зубов, поэтому её жалобы на жёсткость пищи (рыбы) понимала как каприз, - мой грех. Но только вот, представьте себе: мы пришли в кафе, она заказала шашлык из рыбы, ей  подают шашлык, она жуёт, съедает с одного шомпола, а другой отодвигает, говорит мне: «Жёстко, попробуй.» Я снимаю с шомпола кусочек: «По-моему, ничего.» Подходит официантка: «Ну как, нравится?» Она: «Я не ела. Она вот ела, - показывает на меня, - у неё спрашивайте.» Она что, хочет чтобы я платила за это блюдо? Ах, не стоит спрашивать. Жалко её.
По её настоянию перебираюсь к ней, уговорила, уговорились: 100 долларов в неделю. Не знаю как надолго. Ведь собирается в Брахилию, то есть Бразилию... Ночь, будит: ей нужно поговорить по телефону с тем самым младшим братом – геем, живущим на содержании богатого  мексиканца. Просит мой мобильный, у неё телефон примитивной конструкции. Шлю емэйл её брату: «Ваша сестра хочет поговорить с вами». Он делает запрос моей фэйсбуковской дружбы, и так можно связаться по телефону, что-то вроде «Ватсап». Звонок: брат Ильмар. Я даю Розарио «трубку», она долго говорит с ним, громко хохочет: кхакхакха!! Теперь мы с Ильмаром друзья, он как раз едет в Бразилию и будет слать мне фотографии с видами и лицами, а я - показывать Розарио.
В её отношениях с Карлосом какая-то путаница. То жалуется, то хвалит его, пересматривает кадры с песней из злополучного фильма «Аптаун гёрлз». Собирается переехать к нему и не хочет меня отпускать. Я устала, она захватила мою личность, поработила, подчинила. Хочу освободиться, отдохнуть. В один из таких вечеров думаю вернуться в общежитие. Как забрать вещи у Розарио, не расстраивая её? Посидев на платформе, встаю и сажусь в пришедший поезд Q – в сторону Розарио...  Проехав изрядно, вижу остановку, которой быть на этом маршруте не должно. Понимаю что ошиблась, выскакиваю из поезда... Компьютер, мой лап-топ остался в вагоне, и поздно, поезд ушёл. Там все мои файлы, тексты, картинки, там вся моя жизнь! Кассир, полиция... Ночь. Входила в квартиру - слышала как Розарио - кошке Фатиме: «Нина идёт!» Это значит, кошка опять лежит на обеденном столе, и не зная как её прогнать, Розарио  использует моё имя как страшилку. Да, мне достаточно хлопнуть трижды в ладошки, и Фатима покинет стол. Но на этот раз я прохожу мимо натюрморта с кошкой на столе.
- Я потеряла компьютер.
- Эээ...
И это всё. Зовёт меня перебраться к Карлосу, Она была у него, ей нравится район, там много чёрных с Ямайки (у неё развилась ненависть  к белым), у Карлоса есть свободные комнаты.
...И теперь мы квартиранты Карлоса: 100 долларов в неделю. Комната Розарио и Фатимы рядом с Карлосовой. Розарио носит на руках Фатиму, целует, «Бэби, бэби...» («2 000 долларов,» – мысленно добавляю я.) Свою комнату она заполняет тарелками с кошачьей едой вперемежку с тряпками и вещами, назначение которых трудно понять. Тут же и коробка с кошачьими испражнениями, litter box.  Всё как и в последней квартире в Астории. На стене несколько картин, кровоточащие натюрморты, но самая главная, с торсом-пенисом югослава, – отсутствует, возможно, продана. Вдруг ей кажется, что моя комната лучше, я готова ей уступить, но Карлосу это не нравится. Ему вообще многое в ней не нравится, и больше всего не нравится то, что терпел в своё время ирландец: хозяйский тон. Выведенный из себя самолюбивый пуэрториканец Карлос орёт, визжит, топает на Розарио ножкой. А Розарио живёт жизнью «последнего танго»: ходит по ресторанам, магазинам, по каким-то знакомым, что-то продаёт. Иногда мы с ней уговариваемся отужинать вместе, я жду, но она не приходит, потом звонит, хохочет в трубку, говорит, пьёт вино в какой-то компании...
57 кукол. Много лет назад  Розарио накупила кукол «Барби» – то ли для перформанса, то ли для племянницы, которая училась (наверное, уже выучилась) на дизайнера по одежде. Кукол всего 57. Услышав о куклах, Карлос захотел их иметь как подарок его матери ко дню рождения. И был день доставки кукол на такси из Астории в дом Карлоса. Куклы в картонной коробке стали ждать, когда Карлос отвезёт их своей матери. Но Карлосу нездоровилось, вернее, сказал он, его расстроила Розарио (не помню как, чем), и он к матери в день её рождения не поехал. Я имела смелость сказать: зачем его матери все 57? И почему ни одна не была предложена мне, ведь я люблю кукол как моделей. Карлос предложил посмотреть и взять одну. Я выбрала куклу-брюнетку с короткой стрижкой.
***
Январь. Розарио ждёт денег на билет то от сестры, то от брата и пр. Так она говорит. Вечер. Карлос кричит ей, ты мне должна за неделю. Она просит меня посетить с Фатимой вет клинику для документов для поездки в Бразилию. Догадываюсь, хочет чтобы я платила за осмотр, ведь она за все эти годы так и не показала Фатиму ветеринару. Я говорю: я согласна, только надо знать дату отъезда. Она пока не знает. Лучше она попросит Юмана, у него машина. У неё также много других знакомств... Сделала последний рейд в Асторию, забрала вещи, а оставшееся добро - шляпки, зонтики, антик, одежду - продала. Пришла в мою комнату. Жалуется на Карлоса, на его истерики, трясёт головой прикрывая лицо ладонями, и я вижу из-под ладони её отвисшую губу. «Это всё из-за Фатимы,» - причитает. («? Нет, Розарио, это всё из-за тебя».) Предлагаю ей перебраться на время до отъезда к моей знакомой Хайди в Атлантик Сити: «Ведь всё равно уже не работаешь, городской транспорт не нужен, отсидишься до отъезда,  Хайди не возьмёт денег, и примет Фатиму.» Но обезумевшая Розарио трясёт головой: «Это далеко, это дорого... Бэби, моя бэби...» Очень страшное, какое-то звериное лицо. Чёрные волосы космами на лоб. Ничего не понимаю, и бессильна понять. Брат-гей  Ильмар шлёт мне на ФБ бразильские виды, я их демонстрирую Розарио, утешаю её, пишу ему, уговариваю помочь сестре, бедной Розарио.
...Уставшая, напуганная сценами истерик и безумия, собираю вещи и  возвращаюсь в общежитие. Теперь встречаемся с Розарио на Брайтоне, где ей нравится делать закупки. Она постоянно носит при себе сумку наполненную наличными, бумажными денежками – счёта в банке не завела. Возможно, разумно. Вот, я проводила её до брайтонского продовольственного магазина «Ташкент» и устав ждать окончания закупки (сладостей!), попрощалась, направилась в сторону общаги, но подумав, а вдруг у неё не будет денег даже на метро, возвращаюсь в этот «Ташкент», найти её и пропустить по моей метро-карточке. Нахожу в толпе малиновое пальто, и этот бессмысленно-тупой взгляд:
- Кассир, эээ... не хотел менять стодолларовую бумажку, пришлось позвать менеджера, и он наконец разменял, отпустил. 
О Боже! Всё же пропускаю её, отправляю назад к Карлосу по моей метро-карточке, это всё что я могу для неё сделать в этот вечер.
Через пару дней – емэйл, то есть СМС от неё : «Нина, если тебе кукла не очень нужна, верни её мне. Розарио.» Опс. Пишу в ответ: «Конечно, верну. Верну в воскресенье утром.» В воскресенье утром приезжаю, звоню в дверь, никто не открывает, слышу голос Розарио - приказ Карлосу: «Не открывай.» Что-о?  Для чего я проделала такой путь? В выходные поезда ходят шаляй-валяй... Звоню снова. Открывается дверь: тощенький прокуренный Карлос, как всегда в затрапезном чёрном, со свалявшимися волосами, изображает радость встречи, лезет целоваться. Появляется Розарио, я отдаю ей куклу, куклу и ещё, полдюжины её любимых петушков на палочке, она их любит, вижу Фатиму, глажу Фатиму, прощаюсь. Возвращаюсь в общежитие.
Весь вечер, когда  я уже в постели, эти двое  надоедают мне звонками. Оказывается, никак не могут поделить куклу. Карлос считает, кукла принадлежит ему, орёт в трубку: он оплатил такси за доставку её с пятидесятью шестью остальными. И ещё, орёт, Розарио не хотела чтобы он открывал мне дверь. Розарио требует ему не верить. Прошу оставить меня в покое, желаю доброй ночи.  Ещё какое-то время  ябедничают друг на друга по смс... С тем засыпаю.
***
И пришло электронное письмо от Розарио: не могла бы я приютить в моей камере хранения её два, нет, три чемодана? У неё много багажа, всё не пропустят. Уезжает ***января вечером, в шесть  вечера за ней приедет машина некоего друга и  доставит её в аэропорт: «К шести, приезжай, эээ... и забери чемоданы.» Я, правда, подумала: можно сдать эти лишние чемоданы в багаж, только за это нужно доплатить. А вслух согласилась, тем не менее размышляя: как я эти её чемоданы помещу, размещу. И потом, когда она их заберёт? Ведь я сама настроилась уехать в Россию. 
***января, вечер. После работы в «Гранд Централ Ателье» спешу к шести к этому дому. Выхожу из метро. Иду к столь памятному дому. Замедляю шаг...  Вон, стоит какая-то машина...
Поворачиваю назад, к метро.
Конец.
P.S. Но это ещё не конец, вернее, конец, да не тот.  Движимая  угрызениями совести, на следующий день я позвонила Карлосу, он сказал да-да, она уехала, оставила чемоданы ему, вернётся, заберёт через три месяца. Потом я решила послать емэйл и её брату-гею Ильмару, но тут оказалось, что брат Ильмар меня исключил из друзей, и даже заблокировал, как раз после того как я уехала от Карлоса, и значит, возможности и необходимости у его сестры Розарио пользоваться моим мобильным телефоном и моим «ватсап» не стало.
Теперь конец.

P.S. «Он научил меня многому, чего не найдёшь в толстых фолиантах, написанных мудрецами, - ибо мудрость жизни всегда глубже и обширнее мудрости людей»   (М.Горький, «Мой спутник»)