Однажды в Риме

- Юния!..
Она тут же поднялась и быстро прошла в соседнюю комнату, где всегда принимал посетителей отец Дементий. В этот раз у старца тоже был гость, поэтому девушка заранее приготовила им еду и напитки.
Старый священник сидел на своем стуле, укутанный в теплый плащ – застудился накануне, посещая умирающего  в соседнем селении. Напротив него сидел гость, по одежде и внешнему виду - римский легионер.
- Юния, прошу тебя приготовить для гостя комнату и все необходимое для ночлега. Центурион Гай Луций изъявил желание во славу Божию помочь общине в постройке здания церкви.
Девушка перевела глаза на гостя и с уважением поклонилась ему. Потом обратилась к старцу:
- Принести вам ужин, отче?
- Да, принеси пожалуйста.
Она быстро и умело накрыла мужчинам стол и удалилась готовить комнату.
- Красивая девушка, - сказал Гай Луций. – Ваша родственница?
- Нет. Она ухаживает за моей немощью и дорога мне, как дочь. Но отцом её был консул Юний Пелевий, советник Цезаря и второй после него в Риме. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, Пелевий выдал её замуж за патриция Публия, своего друга, покровителя искусств, человека ученого, но развратного и невоздержанного до крайности. Через год Публий умер от удара во время пира, который давал гостям. А его юная и красивая вдова  получила в наследство приличное состояние и осталась одна перед лицом бездны столичных соблазнов… Но Господь уберег свое дитя от падения в эту адскую пропасть и привел на спасительный путь служения Ему. Это светлый, всеми любимый  ангел нашей общины!
 Когда Гай Луций вошел в свою комнату, девушка уже постелила гостю постель. Он спросил, где можно помыться с дороги, и она провела его в термы. Когда он вернулся, то увидел на столе кувшин с питьевой водой и горящий светильник, теплый свет которого был, как пожелание ему доброй ночи.
-… Мне писал о нем брат Алипий из александрийской общины. Гай Луций принял крещение от пресвитера Игнатия в Египте, где центурион командовал когортой. Позапрошлый год был для него трагическим: сам он получил тяжелое ранение, а его жена и двое маленьких сыновей были убиты во время смуты в Александрии. Гай Луций держался… а потом что-то надломилось в этом сильном человеке. Говорит, что потерял цель и смысл в жизни, хочет оставить военную службу, а куда дальше деться – не знает. К монашеству призвания не чувствует. Но душа его тоскует и ищет покоя…  Бог весть, что случилось с этой человеческой душою,  но думаю – всё промыслительно.  Алипий послал его к нам в Рим за советом и помощью – недалекий человек: разве Господь в Риме сильнее, чем в Александрии?! Я сказал центуриону: помолимся Господу, но, если ты хочешь, чтобы Господь сделал что-то для тебя, разумно и тебе сделать что-либо для Господа. Он попросил совета: что именно сделать? Я и предложил ему построить обетную церковь для небогатой торирской общины, - первое, что пришло в голову. Он согласился, и теперь он наш гость. Прошу тебя, доченька, позаботься о нем и постарайся помочь выговориться: он скуп на слова, но вижу, что эта душа ищет облегчающих горе слов и доброго слушателя.
 
***
Ранним утром, когда Юния принесла центуриону завтрак, то увидела, что он  уже на ногах – заканчивал во внутреннем дворике физические упражнения. Пока она накрывала стол, он облился холодной водой из бассейна и вошел в комнаты. Девушка заметила, что выглядит гость бодрее, чем вечером, и порадовалась этому хорошему знаку.
- Побудь немного со мною, - попросил Гай Луций, усаживаясь за еду. – Последнее время я редко делил с кем-либо трапезу.
Девушка присела за стол напротив него.
Он благословил и разломил хлеб. Она смотрела на его руки – крепкие, загорелые, бугрящиеся мышцами, и удивлялась, насколько руки воина отличаются от белых изнеженных рук римских аристократов.
Он ел молча и посматривал на нее яркими серыми глазами, живыми и наблюдательными. Юния удивилась, что ей легко с ним молчать. Привыкшая развлекать гостей вежливой беседой, она сейчас не чувствовала никакого смущения от того, что оба молчат. Слышалось лишь пение птиц за окном и шелест листьев акации.
- Если попрошу тебя рассказать о себе – захочешь? – произнес Гай Луций.
Она опустила глаза и молчала еще некоторое время. Потом тихо сказала:
- Почему - нет? Это назидательно… Моя жизнь – история падения и восстания по Божьей милости… Моя мать умерла, когда я родилась, и её я не знала, но отец любил меня и баловал бесконечно. Я росла в роскоши и неге и к пятнадцати годам была пресыщена всем, чем только можно пресытиться в таком городе, как Рим. Замуж меня выдали за патриция, который по возрасту годился мне в отцы, - видимо, из соображений, что муж будет заботиться обо мне так же, как и отец, который к тому времени заболел неизлечимой желудочной болезнью, не редко встречающейся у тех, кто за обедом воздает хвалу Лукуллу и Дионисию. В связи с этим замужеством, помимо роскоши и неги, появился в моей жизни и изощренный чувственный разврат - позорище римской аристократии. Но тогда подобная жизнь была для меня нормой, потому что о другой я не знала и не догадывалась. Не прошло и года, как во время очередного пира муж подавился рыбьей костью, постарался скорее протолкнуть кусок, плеснув себе в горло вино, и – захлебнулся. Я осталась одна и некоторое время  продолжала жить по инерции, но уже тогда завелась во мне тоска, которая не находила объяснения. Я стала думать о том, что в свои семнадцать лет насытилась всем, что мог дать мне этот мир, что впереди у меня лишь потеря женской красоты и здоровья, старение и бессмысленное угасание.  Я старалась прогонять эти мысли, жадно искать что-либо еще, что может оживить во мне интерес и удовольствия  жизни - рискованные приключения или умные беседы…Помню, даже выписала труды греческих философов, но не смогла принять и малой доли их рассуждений…
… Но вот однажды, услыхав разговор моего управляющего с приказчиком купца, поставляющего нам специи, я случайно глянула в проем дверей. И увидела там юношу-иудея, который поразил мой взор - не столько своею красотой, сколько какой-то нездешностью.  Этот народ, в отличие от римлян,  носит длинные хитоны, не оголяет рук и ног, и он тоже был во всем длинном и темном, с повязкой на густых вьющихся волосах. Он был очень хорош собой и стоял, как в раме, в световом проеме двери, выходящей в солнечный двор… Меня он не увидел, поговорив, ушел, а я спросила управляющего: почему иудей вошел в дом, ведь эти люди считают, что оскверняются домами римлян? кто этот человек?
Так впервые увидела я Гамалиила, помощника отца Дементия… По сути, он и был тем, кто открыл мне первым истину о Господе Иисусе… привел в конце концов в общину… и теперь я – здесь…
Гай Луций внимательно слушал её, сложив на столе перед собою руки.
- Сколько тебе сейчас лет? Двадцать?
- Да. В секстилисе исполнилось двадцать.
- И община не нашла тебе доброго мужа? Или ты сама не хочешь снова замуж?
- Я хочу быть подле отца Дементия, - кротко сказала Юния. – Рядом с ним в моей душе покой и отрада.
- Тебя не обижают здесь?
- От чего такой вопрос? – изумилась Юния.
- Из опыта, - просто и спокойно разъяснил центурион. – Я всю жизнь обучал молодых солдат. Я вижу, кто чем дышит, к кому какой подход. Легион – не частокол из палок. Это живой организм, состоящий  из живых людей. Там, где кто-то болен, строй окажется уязвимым... Почему святой и мудрый старец держит тебя – молодую и очень красивую – подле себя? Чего ты боишься? От чего ищешь защиту?
Она порозовела, опустила глаза. Долго молчала.
Потом едва слышно выдохнула:
- От себя…

***
Весь день Юния была молчаливой и задумчивой; занимаясь рукоделием, часто поднимала глаза к небу в проеме окна, словно ожидая от него каких-то ответов.
 Когда центурион вернулся вечером из Торира,  девушка не сразу заметила, что он подошел и, улыбаясь, смотрит на нее. Она вздрогнула, шитье скользнуло из ее рук. Девушка подхватила его и поднялась, немного смутившись.
- Отец Дементий принял лекарство и спит. А я сейчас приготовлю вам ужин.
- Не спеши, - сказал Гай Луций. – Я пока не голоден. В Торире тоже очень гостеприимная община. Я хочу немного побыть с тобой.  Оказывается, я успел по тебе соскучиться.
Она прямо посмотрела ему в глаза. Потом ответила с удивлением:
- Не могу понять, почему так легко чувствую себя с вами. Я даже не смущаюсь, когда вы говорите мне слова, от которых постаралась бы оборониться, произнеси их кто-нибудь другой.
Он кивнул.
- Я рад. Был бы больше рад, если бы ты сказала, что тоже по мне скучала.
Девушка рассмеялась:
- А ведь это правда!
- Ты думала обо мне?
- Да. Как прошел у вас день в Торире?
- Похоже, Господу и правда угоден мой обет. Пришли к согласию по всем вопросам и с зодчими, и с каменщиками. Фундамент будет старый, что упрощает задачу. Завтра пошлю за деньгами, чтобы оплатить начало работ.
Юния отложила рукоделие, и они вышли в сад к бассейну. Девушка села на его каменную кладку, зачерпнула ладонью воду, розовую от зарева заката.
- Расскажешь дальше? – спросил Гай Луций.
- О чем? – удивленно обернулась она.
- О Гамалииле.
Девушка вздрогнула, вода пролилась у нее между пальцев.
Оба долго молчали. Краски заката угасали.
Потом она бесцветно проговорила:
- Почему бы и нет?.. Это тоже может быть поучительно…
- Нет, - твердо сказал центурион. – Это слово здесь не приемлемо.
Тогда она развернулась, - так, что длинные золотые локоны разлетелись по плечам.
- Да… я знаю!.. вы не будете смеяться… Я действительно влюбилась в него! Это было похоже на безумие… Влюбилась впервые в жизни! Какая я была глупая… как умела, старалась понравиться… Приходила к дому этого купца… заводила разговор о заказе товара, о специях, фруктах, тканях… потом о иудейских обычаях… об их религии… пыталась заинтересовать и женской красотой, и  торговой выгодой, и умом… Наверное, это и правда было ужасно - как я вела себя… Но штурмовала я совершенно неприступную крепость… Я ничего не могла понять… чем я плоха, чем отталкиваю… ведь половина элитной римской молодежи сходила по мне с ума… А тут сошла с ума я… по красивому иудейскому мальчику… Закончилось тем, что я оставила в покое торговлю и обычаи и спросила его прямо – почему он не хочет ответить мне взаимностью? Тогда он тоже ответил прямо – что он думает обо мне, какая я тварь и блудница, и насколько ему отвратительна, и что с такими велит делать иудейский закон, и что помочь таким может только Господь Христос, который есть Спаситель грешников! Мы просто стояли и орали друг на друга – зрелище не для нервных… И тогда я уцепилась за это совершенно незнакомое мне Имя, произнесенное им с таким почтением, потому что понимала: если уйду отсюда – то сразу кинусь в Тибр! Я кричала, что пусть его Христос – спасатель, но он – его ученик – готов убивать, закидывать камнями вместо того, чтобы просветить, научить и помочь! И грош цена такому Имени в его устах, потому что произносит его злое сердце…
… И вот здесь что-то стронулось… видимо, я задела единственное чувствительное место, что и дало мне надежду… Он замолчал… отдышался… потом запинаясь произнес, что, если я перестану к нему приставать с низкими намерениями и стану слушать, то он расскажет… просветит и научит. Естественно, я пообещала, и мы разошлись в тот день почти друзьями – настолько устали от споров и противоборства…
Конечно, я пересмотрела свою тактику и превратилась в прилежную ученицу. И вскоре поняла, насколько все это чудовищно… Меня совсем не интересовало то, что бедный мальчик с таким воодушевлением начал втолковывать заблудшей душе. Я только смотрела на его лицо, волосы, руки, мне был важен блеск этих глаз, его запах, дыхание, звук голоса… Мне хотелось закричать: перестань! Лучше убей! Пусть я тварь, но я не могу тебе лгать!..
И я помню тот оранжевый вечер, когда ждала его на портике храма Сатурна, куда пригласила, чтобы сказать правду, чтобы проститься. Я бродила и кружилась между колонн по самой кромке, внизу был город, площадь, я смотрела только на золотой вечерний диск солнца, голова моя тоже кружилась, словно в бредовом мареве… и я не заметила, как шагнула в пустоту…
… Ты мог слышать об этом процессе  – про это говорили во всех римских общинах. Гамалиила, который как раз поднялся на портик, схватили, обвинив в покушении на убийство дочери римского консула. Я лежала дома разбитая, без сознания, а между тем шел судебный процесс… и просто чудо, что я вовремя очнулась и из разговора слуг услышала, что Гамалиила вот-вот осудят! Меня принесли на носилках в помещение суда, и я боялась только одного: что могу вновь потерять сознание, но я успела выкрикнуть эти слова и опередить обвинительный вердикт: «Справедливости! Этот человек невиновен! Я просто оступилась – клянусь Юстицией!»
…Жалела ли я о том, что не разбилась насмерть? Иногда… Но семья Гамалиила навестила меня и потом присылала лекарства и подарки… У меня хватило ума и совести не тревожить больше этих людей, которым принесла я столько несчастья.  Я перестала искать встреч с Гамалиилом, но обо всех событиях в его жизни мне тут же сообщали… по сути, я продолжала жить им одним…
Так прошло полгода. И тут на должность префекта Рима заступил некто Тиберий Титус - человек явно с манией величия, но, что еще хуже – яростный ненавистник христиан. Это ты тоже мог слышать… ведь говорят: если в Риме разобьется горшок – стук слышно по всему миру. Первое же происшествие – разбойное нападение на торговый обоз – он связал с общиной римских христиан. Их всех схватили во время богослужения и бросили в тюрьму – ту, что за акведуком, возле городских бань. Гамалиила тоже.  Я узнала об этом от своих людей и тут же побежала к тюрьме. Помню, была ветреная ночь, страшный ливень… Я подкупила охрану, вызвала его… умоляла позволить спасти, просила уйти со мною, обещала переправить на другой конец страны, исчезнуть из его жизни навсегда – утопиться, повеситься… но лишь бы он выжил… лишь бы жил!.. Он отказывался… кажется, готов был ударить меня… Тогда я отстранила его и – вошла в камеру. Они сидели на соломе, на каменном полу – человек сорок. Посреди каземата в какой-то плошке горел свечной огарок… Я встала на колени. Рассказала всё, как есть. Что люблю его. Что не могу допустить его гибели. И если он не хочет спасаться один - просила разрешения спасти их всех, увести от завтрашней казни. Я ведь могла продать имение, подкупить всю префектуру… Я была, как в бреду, плакала, сотрясалась от страшной дрожи. Они молча смотрели на меня… И тут я услышала ласковое: «Иди-ка сюда, дочка! Ты же вся промокла, совсем замерзла…» Это заговорил беловолосый старик в углу. Когда я подошла, он усадил меня рядом, снял с себя покрывало и укутал в него, как ребенка. Он стал спрашивать, как меня зовут, кто я такая, грел мои руки своими  – так, словно это было самое главное, совсем не беспокоясь о том, что убегает драгоценное время… Мы стали разговаривать, и именно тогда я услышала слова о Христе, которые легли на самое сердце, потому что были сказаны с любовью ко мне. Помню их, как что-то очень простое и пронзительно ясное: мы спокойны, потому что верим, что Господь наш Иисус Христос силен спасти нас от смерти в любую минуту и при любых обстоятельствах, если Он этого хочет. А если Он хочет уже принять нас к себе, в свое Царство – так к этому мы шли всей своей жизнью, этого и сами желаем. Потому что жизнь вне того, кого любишь, не имеет ни цены, ни смысла… А потом он говорил о самом Христе, и все мы слушали эту потрясающую проповедь о Боге Любви, заворожено, на одном дыхании, на пороге смерти, и помню, как было радостно и тепло на душе, словно все мы сидели под одним покрывалом… и не было ни страха, ни времени… и я уже понимала, что пойду с этими людьми до конца, что у меня больше нет другого дома и другой семьи…
… А потом за окном рассвело, и я спохватилась, что ни разу за ночь ни один стражник не обеспокоился моим присутствием в камере… Тут загремел запор, дверь открылась, вошел старший тюремщик – очень растерянный, который сказал, что случилось нечто невероятное: ночью скоропостижно скончался Тиберий Титус, а новоназначенный префект на вопрос стражников – что делать с заключенными христианами, ответил: «Гоните  их всех в шею, мне срочно нужны свободные камеры для банды настоящих разбойников, которых вечером отловили легионеры на  центральном тракте!»…
И христиане вышли на свободу, воспевая славу Богу… увидели сияющие лучи восходящего солнца… а вместе с ними пошла и я… по сути, так и ушла за отцом Дементием… навсегда из старой жизни…
Юния замолчала. Гай Луций смотрел на нее: лицо его было непроницаемо, только поблескивали живые глаза. Потом он решительно поднялся:
- Пойдем-ка в дом, становится прохладно.
Девушка поняла, что он заметил ее нервную дрожь после горького рассказа, но, как ни странно, дрожь проходила сама, и на душу Юнии мягко опускался покой – впервые за долгое время. Словно птица-боль, которую она решилась выпустить из клетки-души, взмахнула крылами и улетела прочь в закатное небо… Этот центурион  действительно умел работать с людскими душами!
Гай Луций сам приготовил и подал напитки. Она улыбнулась и позволила ему эту заботу, приятную обоим.
И тут он сказал:
- Сейчас, когда ты стала его сестрою во Христе… он не пошел навстречу?
Юния медленно опустила чашу.
- Мы… общаемся… но… отец Дементий готовит его принять сан священника. Для этой цели в феврале он обручился с Софонией. Но случилось несчастье: девушка сильно простудилась и умерла за неделю до свадьбы…
- А ты? – твердо гнул своё центурион.
Тогда она глянула ему в глаза:
- Я не гожусь, Гай Луций! Даже очень раскаявшаяся блудница не может стать женою священника! Есть Правила, кто может… на ком можно…
- Это он так сказал? – сузив глаза, уточнил легионер.
Юния не ответила.
Тогда центурион жестко произнес:
- А ты знаешь, что такие слова полностью уничтожают, сметают в мусор саму Жертву Христову?! Ту Жертву, которую Он принес ради раскаявшихся грешников! Он пришел умереть за них, Он умер за них! А теперь я слышу, что «раскаявшаяся грешница недостойна стать женою  Его слуги»!..
Юния смотрела на него, широко раскрыв глаза…
- Так мог сказать или очень глупый, или ослепленный гордыней, - уже спокойнее произнес центурион. – И если есть законы на эту тему, то они не имеют ничего общего с любовью.
Девушка опустила глаза. Потом тихо ответила:
- Никого нельзя заставить полюбить насильно…
- Вот это верно! – уже мягко ответил центурион. – Где нет любви – там ничто не поможет!..

***
Девушка вошла в комнату и вздрогнула… а потом рассмеялась:
- Напугал меня! Подумала: что за чужой человек в доме?! Побрился – тебя и не узнать. Без бороды - совсем другое лицо…
Гай Луций молчал и  глядел исподлобья, и Юния поспешила сказать:
- Тебе так хорошо!.. лицо выглядит моложе!
Он усмехнулся, объяснил:
- Решил пройтись сегодня по городу и встретил своего бывшего подчиненного. Сейчас он сам командует легионом. Очень способный парень, быстро пошел на повышение. Проводит аттестацию своим легионерам - показательные состязания на арене Колизея. Заодно и публику потешит, согласовал это с префектурой Рима. Просил меня принять участие в аттестации, посмотреть, кто из его парней во что горазд. Вот и привожу себя в порядок. Рим – это не Александрия…
- И как тебе показался Рим?
- Мне он отвратителен. Вавилонское столпотворение…
- Ах, ты читал про вавилонское столпотворение? – развеселилась Юния.
- Я много что читал. Александрия – это вам не Рим!..

***
… Со всех сторон прыгала и кричала пьяная от азарта толпа. Юния цеплялась руками за Димаса и крепкого плечистого Марка, понимая, что оступись она – и толпа Колизея её растопчет! Марку зрелище скорее нравилось, а вот мирный духом Димас ворчал почти непрерывно: когда же все это закончится?! для чего ты нас сюда притащила?!. всё отцу Дементию скажу!..
Юния видела, что Гай Луций не проиграл ни одного поединка – будь то единоборство или бой на учебном оружии. Под конец состязаний было организовано что-то совсем грандиозное: атака фаланги против одного! Девушка смотрела широко раскрытыми глазами и не верила своим глазам: он поднял на щит одного, отбил мечевую атаку другого, сбил с ног подножкой третьего, оглушил шитом четвертого, ударом меча под колени завалил пятого… шестого… десятого… пятнадцатого… Она ошеломленно смотрела на россыпь поверженных тел вокруг центуриона, когда он, потрясая над головой щитом и гладием, перекрывая рев восторженной толпы, громогласно закричал: «Рим!! Рим!! Рим!!!»…

***
Юния нашла Гая Луция в пристройке возле кузни: он возился с какими-то железными заготовками. Увидев ее в проеме двери, отложил железо и подошел, вытирая руки ветошью.
- Принесла вам с Олимпием обед.
- Хлеб за брюхом ходит? – улыбнулся он. – А я, в отличие от Олимпия,  не заработал еще на еду. Дармоед я… Скажи прямо, что соскучилась.
- Соскучилась. Тебя же не найти! Хорошо, что Люция подсказала – в кузне ты сегодня с её мужем. Хочешь в кузнецы переквалифицироваться?
- Всё в жизни может пригодиться… Тебя я тоже второй день не вижу.
- У Люции трое детей болеют, сама болеет… не могу не помочь!..
Она поставила корзину на дощатый стол.
- Где же Олимпий?
- Позову, - он заглянул в кузню и окликнул кузнеца. Потом сказал:
- Закаливает заготовку. Скоро подойдет.
Юния подала ему еду.
- Я видела твое выступление в Колизее.
Он вскинул от тарелки глаза:
- Видела?..
Она кивнула.
- Я думаю, что тебе нельзя оставлять военную службу. Такое мастерство не должно пропасть.
Он молча ел и смотрел на неё… А Юния думала о том, что очень правильно она делает, оставаясь ухаживать за больными ребятишками Люции круглосуточно. А завтра уже вернется из Торира отец Дементий...
- Сегодня алтарь освятят в новой церкви, - подумала вслух она. – Через неделю будет богослужение.
- Да. Хочу помолиться и причаститься там на первой службе. Потом нужно возвращаться в Александрию.
Она подняла глаза:
- Тогда, в Колизее, ты кричал: «Рим! Рим!..» Но ведь Рим тебе не нравится…
- Рим – это не город. Рим – это идея, - спокойно ответил Гай Луций, отодвигая  тарелку. – Почему  римские легионы покорили весь мир? Потому, что хорошо тренированы? Потому, что им пообещали богатую добычу?.. Нет, их сплачивала идея – великое, мощное, организованное, сильное государство, которое создало армию как орган защиты и поддержки этой власти. Легионы и центурионы – на службе царству земному...
- Я вижу, ты и сам уже решил остаться на военной службе.
- Это ты исцелила меня!.. А я видел тебя сегодня с этим симпатичным парнем -  Димасом, который абсолютно весь тает от одной твоей улыбки! И сама  ты не выглядела привычной букой…
Юния рассеянно улыбнулась.
- Да… Димас… Димас – хороший… хотела бы я иметь такого брата…
Гай Луций поднял глаза - на стол легла тень. В дверях стоял  Гамалиил.
- Отец Дементий вернулся, брат Гай! И просит тебя придти сейчас к нему.
Центурион кивнул и поднялся. Рядом с Юнией приостановился:
- Благодарю тебя. Мясо с бобами – мое любимое блюдо. Было очень вкусно!

***
Юния приготовила для старого священника отвары трав для купания. Возвращаясь из терм, остановилась на полпути – увидела, что в проходе внутреннего двора стоит Гамалиил.
- Я думала, вы все у старца…
- Отче захотел сначала поговорить с Гаем Луцием. Видимо, личные вопросы центуриона.
Она кивнула и пошла в свою комнату. Села у окна с рукоделием. И с изумлением увидела, что Гамалиил пришел за нею следом.
- В Торире просили отца Дементия о своем священнике…
Юния подняла глаза:
- Если тебя рукоположат* – будет хорошо.
Он прошел и сел напротив неё. Долго молчал. Потом сумрачно сказал:
- Я давно просил его об этом… не мыслю себя без служения перед престолом Божьим…
Девушка молчала и продолжала шить.
- Еще два года назад я умолял поставить меня служить с обетом безбрачия… Но отче отказал категорично. Только женатым. Я смирился… И тут беда с Софонией… Я начинаю думать, что не угоден Богу, как священник… Я не могу понять… Всю жизнь на первом месте в моей душе были ревность о Боге и чистота… я с малых лет горел этим… еще когда мой дядя – фарисей – читал мне Тору… Потом он крестился и повел ко Христу меня… и всю нашу семью…  Я знал, что тех, кто чисто и всей душою идет к Богу, сатана будет искушать особо люто… и то, что я встретился с тобою… было как подтверждение тех слов… моей праведности… испытание… искус… Я дрался не с тобой, а с Сатаною…
- Ты говорил, - кротко ответила Юния. – Мы давно уже обсудили это. Я не держу обиду на тебя, и знаю, что ты меня тоже простил.
Он кивнул, глядя в пол.
- Но ты однажды мне сказала, что у меня жестокое сердце… До последних дней я и не думал, какой я – добрый или злой… считал, что праведный… и этого достаточно…
- Я говорила это в гневе, - мягко возразила Юния. – Тогда я и сама была злой и эгоистичной.
Он покачал головою.
- Я однажды сказал отцу Дементию: «Я с радостью умру за Бога!» А он ответил: «А знаешь ли ты Бога, за которого хочешь умереть? И за того ли Бога ты умрешь, за которого хочешь?»
Юния подняла на него глаза, забыв про шитье.
Они долго молчали.
Потом он горько произнес:
- После похорон Софонии, когда я вновь просился целибатом** и вновь получил отказ, я разозлился… И собирался оставить общину… Сейчас я снова близок к такому шагу… Если я не гожусь для церкви такой, какой я есть… разумнее мне служить писцом, библиотекарем, канцеляристом… работа честная, знакомая…
- Покой в душе можно найти только внутри себя, - кротко сказала Юния. – В тебе нет покоя… это плохо. Я думаю, что ты не прав перед самим собой. Ты в чем-то виноват сам перед собою, и в глубине души ты это понимаешь… поэтому душа не может успокоиться, периодически всплескивает гневом. Тот, кто имеет покой в душе, стоит твердо перед всеми внешними бурями. Долго терпит и крепко стоит. Не важно, где - в церкви, в библиотеке, в каменоломнях…
Он поднял глаза и долго смотрел на неё. И она смотрела на него, привычно любуясь красотою этих черт и глаз, но с удивлением осознавая, что глядит без боли или вожделения, а с нежностью, теплотой и состраданием…
Когда Гамалиил вышел, она закрыла лицо руками, сама не понимая – плачет или смеется.

***
- Мы завтра все поедем в Торир, - сказал ей отец Дементий. – Первую литургию отслужим уже  на Преображение.
- Как скажете, отче. Я думала, что через неделю… Не тяжело ли вам будет?
- Нет. Господь укрепит. Тут кое-что изменилось. Гай Луций расскажет. Я благодарен тебе, доченька, что ты помогла этой душе укрепиться.
- Он и сам исцелил меня, - улыбнулась девушка. – Я представить себе не могла, что смогу кому-то откровенно рассказать о своем прошлом… Такое чувство в душе, словно был разрезан гнойник, рана очищена и зашита…
- Благословен Бог наш, ныне, присно и во веки веков! - сказал старец.

***
- Если у тебя есть время, не захочешь ли прогуляться со мною?
Юния тут же встала,  отложила работу и вышла с центурионом в сад.
- Отец Дементий сказал, что завтра поедем в Торир.
- Знаю. Виною я.
Он протянул ей бумагу.
- Получил послание от Цезаря. Меня назначают легатом в Мемфис. Дают в подчинение тамошний легион. Поэтому сроки моего пребывания в Риме сокращаются до минимума. А ведь надо еще в Александрию – собраться.
- Я поздравляю тебя, - изумленно сказала Юния. – Понимаю… отче хочет, чтобы ты успел помолиться в отстроенной тобою церкви.
- Теперь я всегда буду с любовью вспоминать Рим, - улыбнулся Гай Луций. – И благодарить отца Алипия, который послал меня к епископу Дементию - святому и дорогому мне человеку Господа нашего Иисуса  Христа.
- А меня будешь вспоминать? – тихо спросила Юния. – Или за большим чином станет недосуг?
- Ты всегда будешь в моем сердце – печатью и заветом… кажется, так было сказано у царя Соломона? Мы ведь вылечили друг друга и теперь сможем жить, благодаря Бога… Почему ты молчишь?..
- Поблагодарить друг друга мы могли бы и завтра, прощаясь.
Гай Луций замолк. Смотрел, как рябь играет на водной глади бассейна.
- Ты права… - сказал он наконец. – Я говорю невесть что… Потому что трушу. Первый раз в жизни я трушу… Когда я пришел в тот вечер к отцу Дементию, открылся ему, выслушал советы и принял предложенный им обет… он кликнул тебя… и ты вошла… и я увидел его - тот новый смысл… ту цель жизни, которую искал… Я не умею красиво говорить. Нас учили говорить лаконично и сразу о сути.  А о сути – так… Мне 35… я не молод… и не красавец… Но даже если ты не любишь меня так, как я тебя… я думаю, что нужен тебе… нужен, чтобы  жить дальше… Я прошу тебя сегодня подумать… и, если согласишься стать моей женой, завтра на службе отец Дементий соединит нас…
Юния низко опустила  голову.
Центурион с сильно бьющимся сердцем смотрел на золотые пряди ее волос, скрывающие лицо…
- Я выйду за тебя, Гай Луций, - ответила Юния.

***
Утром центурион явил себя в белой тоге с пурпурной полосой – одежде аристократов для парадных случаев. После его повседневной коричневой туники, перетянутой портупеей с металлическими легионерскими бляхами, это был верх элегантности. Юния не преминула со смехом уверить, что население Торира будет потрясено неотразимостью достойного представителя рода Луциев, только она беспокоится о сохранности складок тоги при передвижении верхом  и о том, что носилки могут застрять на узких улочках предместья, если патриций намерен передвигаться в Торир на носилках…
Гай Луций сообщил, что в церковь всегда передвигается своими ногами, и притянул ее к себе за предплечья:
- Который день ты открываешь мне красоту этого мира заново: вчера любовался  твоей улыбкой, сегодня обнаружил, что ты умеешь и смеяться… смотрел бы и смотрел, как ты смеешься… всё сделаю, чтобы ты всегда смеялась…
Юния отвела счастливые глаза, тихонько отстранилась. Но центурион притянул её снова, и она больше не стала противиться, уткнулась лицом ему в грудь…

***
 После того, как община помолилась на праздничном богослужении и все прихожане приняли святое Причастие, старый епископ Дементий вышел к народу и произнес:
-  Возлюбленные  дети мои! Сегодня у нас происходит еще одно радостное событие. Все вы знаете и любите нашу добрую Юнию, которую Господь вручил мне, недостойному и немощному, на опеку и окормление - до той поры, пока Он не пошлет более достойного приемника, чтобы передать её в новые руки! И сегодня брат Гай, всадник из рода Луциев, подаривший общине это здание церкви, и сестра наша Юния объявили о желании заключить брак во Христе. Помолимся же все вместе о благословении Божьем для этой христианской семьи и о любви и согласии им на долгие годы…
- Нет!
Все изумленно зашевелились, оборачиваясь на голос. Раздвигая народ, вперед прошел Гамалиил и остановился напротив Юнии. Лицо его было совершенно смятым, он задыхался.
- Подождите!.. Зачем ты делаешь это?! Ведь ты не влюблена в него! Мы сейчас перед Богом стоим! Не солги! Не влюблена?!
Юния подняла глаза:
- Нет.
Гамалиил пристально посмотрел в ее глаза…потом кивнул. И вскинул голову:
- Братья и сестры! Знайте – перед вами великий грешник! Никогда никому не открывал я это… но Господь, видящий все лукавство моей души, не подпускал меня к служению у своего престола! Ведь я лгал и Ему… лгал и себе… Ты права, Юния!.. Я изображал из себя великого праведника… и прятал, заминал, зажимал в глубине сердца… то, что все эти годы… все это время... я любил тебя... желал тебя!.. И ненавидел тебя и себя за это!.. Господь выдернул тебя как розовый куст из почвы смрадной помойки!.. и ты расцвела здесь… потому что всегда была розой!... А я – чертополох… колючий и злобный, как  фарисей… из тех, кому Господь отвел место для ехидн, в геенне огненной!
-  Ты всегда был самый лучший из всех людей, Гамалиил! -  прервала его Юния, из сияющих глаз которой текли слезы. – Боец Христов, который бьется до последнего! Который не щадит гордыню и злое самолюбие ради чистоты и правды Господа нашего! У общины Торира будет самый лучший пастырь!
- Я не буду священником, Юния! Что ж теперь… Но я хочу быть собой и не лгать больше ни себе, ни Богу, ни общине! Останься со мною! Стань моей женою! Я знаю, что ты простила все многочисленные обиды, которые я причинил тебе… прости ж меня до конца!
Девушка опустила голову. Гамалиил напряжено смотрел на нее, и все вокруг молчали – и старец Дементий, и помрачневший Гай Луций, и Люция с дочкой на руках, всё порывающаяся что-то сказать… 
Юния подняла глаза. В них были свет и нежность.
- Ты правильно спросил, Гамалиил – влюблена я или нет в того, с кем обручаюсь… Господь спросил твоими устами… И я ответила, что нет. Это истинная  правда!  Я не влюблена в Гая… я – люблю его! То, что хотела я от тебя, будучи влюбленной, – это владеть тобою! И как же ты был прав, что отвергал меня! Вся чистота твоя противилась такой драконьей страсти… И в чем ты был виноват? в том, что не дал себя сожрать? Это Господь берег тебя, Господь отвел тебя! А от Гая Луция – Бог видит! – мне не нужно ничего… лишь бы  он был счастлив и благополучен! И знаю - где бы он ни находился, я буду следовать ему сердцем, мыслью и заботой. Я  не помню себя за ним  и знаю, что он тоже не помнит себя, желая послужить лишь моему счастью…
Рука центуриона крепко сжала её руку.
- Синоним любви – отдавать, Гамалиил. Отдавать, а не брать! Храни тебя Господь от этой пожирающей влюбленности! Всех вас… - Юния повернулась к общине, обвела с  любовью глазами, - … я благодарю, люблю и буду помнить, как свою душу!
Тут Юния замолчала, потому что маленькая дочка Люции с рук матери потянулась к ней и плюхнулась ей на грудь. Следом обняла девушку заплакавшая Люция и все, кто мог дотянуться: люди гладили ее по плечам, голове, говорили и говорили слова любви  и добрые пожелания.

***
Вернувшись в Рим, старый священник сразу прошел в свою домашнюю церковь, где молился обычно в одиночестве, но в этот раз он позвал с собою Гамалиила. Слушая чтение псалмов, юноша первое время просто стоял – молча и опустив голову. Потом тоже взял псалтирь и опустился на колени…
Они молились долго, а когда закончили, лицо Гамалиила было грустным, но спокойным. Он подошел под благословение, и старец сказал:
- Теперь я могу рукоположить тебя и целибатом. Но лучше, если сделаю это ровно через год – день в день. Ты должен полностью отпустить прошлое. Как ты сам думаешь?
Юноша удивленно глянул на него: никогда раньше епископ Дементий не спрашивал его мнения. Он вдруг понял… и сердце его радостно дрогнуло.
- Да, отче. Через год  – лучше, - твердо сказал он.
Старец кивнул.
- И знаешь что? Возьми тоже какой-нибудь посильный обет ради Господа на этот год, сынок. Молись, чтобы Он помог тебе определиться.
- Посоветуете, отче – какой?
- Что ж, давай вместе и поразмыслим!

________________________________________
* Рукоположе;ние — процедура, посредством которой лицо посвящается в духовный сан, то есть определяется как священнослужитель для выполнения различных религиозных обрядов и церемоний.

** Целибат –  принятый по религиозным соображениям обязательный  обет безбрачия


Рецензии