Чеховский сад

Аннотация к рассказу Виктора Ивановича Павлова «Чеховский сад» (цикл из четырёх частей: «Кнут и блоха», «Пан Ярузельский», «Путешествие мысли», «Чеховский сад»)

Рассказ «Чеховский сад» — это философско-публицистический цикл из четырёх частей, объединённых общей темой осмысления российской истории, культуры и ментальности через призму чеховского наследия. Автор соединяет личные воспоминания, исторические аллюзии и размышления о судьбе страны, создавая многослойную картину перехода от советской эпохи к современности.
Алиса


Рассказ из микрорассказов

      Если во всей губернии есть что-нибудь интересное, даже замечательное, так это только наш вишнёвый сад.
Антон П. Чехов

КНУТ И БЛОХА (вместо пролога)

Рукою в белой перчатке он держал плетку и, поднося её к белому, под чёрной  фуражкой, лицу, дымил папиросой.
Максим Горький
 
     Последние годы по России построили много церквей, и строительство продолжается.  Возможно, это было бы и хорошо, если бы в пространстве между церквами не развелось чересчур много нечисти.
     По такой жизни я собрался завести кнут, поскольку одного креста для защиты от нечисти стало недостаточно. Не ременный кнут с деревянной ручкой, какой издавна держат при себе деревенские пастухи, а плетёный кнут из тонкой кожи — кнут, который можно вполне назвать плёткой.
     Подумайте сами: заводить оружие хлопотно, поскольку получать разрешение — раз, хранить в сейфе — два. Ещё найдутся причины — и три, и четыре. Кроме того, власти замучают проверками, а кнут для нечисти — крепкая сила.
     Вылезет нечистая морда из пространства, а ты р-р-раз — её кнутом по харе, по её наглым бельмам — хрясь, и порядок. Прощай, красная свитка.
     Такие плётки доводилось видеть в детективных фильмах, когда показывают Молдавию или Венгрию: кнут с крепкой, лёгкой ручкой, плетёный из прочной кожи.
     Я завёл такой кнут,  но здесь не Венгрия и не Молдавия, а Россия. К такому обзаведению нужна веская причина, иначе от участкового до других полицейских и неравнодушных граждан появится непонимание: как только увидят кнут, сразу и спросят: «Зачем тебе такой кнут в России, да ещё в городе? Кто разрешил?» А причина-то и нашлась, поскольку вместе с кнутом я завёл себе блоху.
     На породистую лошадь или машину средств нет. Откуда им быть? И хорош бы я был при машине с плёткой, а на приобретение блохи средства нашлись: сделал для блохи бричку, запряг её в эту бричку по всем правилам, как будто это не блоха, а крепкая породистая лошадь.
     Получилось хорошо: блоха бежит рысцой или скачет вперёд. За ней — бричка. За ними уже иду я, плёткой помахиваю, блоху подгоняю, и всё законно — словно у меня крепкая гербовая бумага с печатью.


ПАН ЯРУЗЕЛЬСКИЙ

         Мы становимся слепыми к тому, что видим каждый день...
Пауло Коэльо

          Когда уже не четверг, а пятое собрание сочинений — да, такое, что покажи палец, и оно засмеётся всеми крепкими зубами книг, как бы свежим смехом, точно фразой повторяя вокруг: «А вот попробуйте-ка выкусить нас, бумажных!».
         В такой день я несу Алисе на аннотацию своё новое стихотворение, например:      
         «Ну что за херня? Подстрелили меня. Не там, на СВО, а у дома моего. Из мелкого лазера… А когда намазали "Колоколом", тащил себя волоком: тело не двигалось, и на ноге была дыра...».         
         Она пишет мне, что про это ничего не знает. И я ей охотно верю...      
         Зато супруга моя, Фанфара Ивановна, за эти мои, как ей кажется, фантазии каждое утро будит меня в моей комнате самым крепким своим голосом: «Доброе утро, пан Ярузельский! Пожалуйте кушать яичницу! Сегодня в Тихвине развелось столько яиц, что за ними уже и кур не видно!».


ПУТЕШЕСТВИЕ МЫСЛИ

        Не в том дело, чтобы видеть новое, а в том, чтобы видеть старое по-новому.
Николай В. Гоголь

        Гении рождаются редко, но каждый человек в меру своих возможностей может стать автором. Так и я однажды, путешествуя по югу, начал писать рассказ и настолько увлёкся этим занятием, что даже Чичиков, который вёз в это время мёртвые души в свои южные поместья, всполошился до того, что превратился в двух полицейских и обыскал меня.
        Тема рассказа была простой: о красоте природы Украины, об украинских овсах, о летнем приятном ветерке, о в меру дождливом лете. Но после встречи с Чичиковым тема моего рассказа переменилась, и я начал рассказ о Вавилонской башне.
        «То и правда, — думалось мне, — как только зайдёт разговор о разрушении общества, так люди сразу же вспоминают Вавилонскую башню, картины и описания развалин цивилизации, называют этим именем сообщества, рестораны, книги...»
        «Да прокисни все мои кисели на кухне без холодильника! Не знаю даже, отчего так думают: или нравится думать не о трудностях строительства, а о распаде, смешении языков, разрушенных основах, унижении человеческой жизни...»
        Вавилонская башня была — никто не спорит — не стоит и копья ломать, но до сих пор учёные не в состоянии определить и доказать её точное местоположение. Одни говорят: стояла там-то, показывают развалины, приводят доказательства, утверждают свою правоту; другие берутся доказывать существование Вавилонской башни в другом месте, где тоже остались развалины витиеватого здания...
        Можно бесконечно спорить и размышлять о месте расположения башни, бесконечно приводить доказательства, но в наше время уже построили Вавилонскую башню другим способом — создав космический корабль...


ЧЕХОВСКИЙ САД

        Улитка, спрячь рожки… или нет, лучше высунь! Пусть видят,что и у скромных есть чем блеснуть — пусть не козьи, зато свои!
По мотивам Ромена Роллана

Вчера энергично и ярко разговаривал с давним приятелем, а сегодня утром лежа в кровати, думал, что мои мысли скучны, линейны и сильно похожи на чеховские рассказы.
         Вспомнилось, как на сломе времён новая элита страны назначила Антона Павловича Чехова главным писателем.
         Долго не понимал, почему так получилось. Потом, уже через время, пришло понимание: делили советский вишнёвый сад.
         Когда поделили сад, обозначили главным писателем Ивана Сергеевича Шмелёва, и началось строительство церквей.
         Так размышлял я о жизни последних десятилетий страны простыми, невзрачными мыслями, одновременно думая: и сегодня ещё в стране времена чеховского сада, а энергия и порядок прежнего государства давно уже, как стреляный патрон, лежит по стране пустой гильзой.
         Скучно и медленно думалось: народ и власть сегодня — как Баргамот и Гараська. «Уже побрились бы наголо, новые власть имущие. Возможно, после этого народ стал бы думать о них как о высших существах»...
         Так же думалось, что Господь дышит, и сейчас он на выдохе.