Дед и бабушка

Дед и бабушка
Глава первая. Сказка про Стенюшку
Как сейчас помню дом деда с бабушкой: две чистенькие комнаты, кровати со взбитыми подушками, накрытыми кружевными прозрачными накидками, чёрно-белый телевизор в углу; кухня просторная, в два окна (не чета нашей крошечной в квартире), со старым жёлтым буфетом у стены, холодильником «Саратов» и столом с тяжёлыми — не поднимешь! — табуретами.
Бабушка в простом платье с пёстреньким рисунком готовит что-то у плиты, зорко поглядывая, чтобы я доела варёное яйцо и пайку мелкого круглого печенья с чаем. Аппетит у меня с раннего детства неважный, что приводит родных в отчаянье. Я очень боюсь, что бабушка нажалуется маме, поэтому поминутно спрашиваю:
— Баб, ты ведь не скажешь маме, что я плохо ела?
— Вот съешь ещё немного, тогда не скажу.
Она не скажет, я знаю. Бабушка меня очень любит.
Дед плетёт сети возле кухонного окна, ловко орудуя деревянным челноком. Челнок — это такой инструмент, имеющий сходство с чёлном, впрочем, весьма жалкое. Пустые болванки из-под лески он отдаёт мне, я ими забавляюсь, катая по полу. Жаль, что они скучного чёрного и серого цвета. Куда бы лучше красные синие или жёлтые!
— Деда, расскажи сказку!
— Сказку?.. Какую?
— Про Стенюшку Медвежиное Ушко
— Ну слушай… Жил-был парень, звали его Стенюшка Медвежиное Ушко...
— А почему? — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю ответ.
— Потому что одно ухо у него было человеческое, а другое — медвежиное.
Существовала ли такая сказка, или её сочинил дед — я не знаю. Подозреваю, что теперешних родителей хватил бы удар от душераздирающих подробностей, а я почему-то не ужасалась, напротив, было интересно.
— …и вот отрезала ведьма потихоньку кусок ноги у спящего Стенюшки и поставила суп варить. Стенюшка проснулся, хвать — ноги нет.
Любой бы удивился, да… Обуреваемый жаждой мщения и обидой (я с героем в этом вполне солидарна), Стенюшка идёт к ведьме и напевает песенку:

Я на липовой ноге,
На берёзовой клюке.
Все по сёлам спят,
По деревням спят,
Одна бабушка не спит,
Моё мяско варит.

Дед поёт низким, утробным голосом для придания нужной атмосферы.
Ведьма слышит песню, и её мерзкая душонка трепещет от страха, старуха прячется в труднодоступное место, но, как вы сами понимаете, для Стенюшки найти вредную бабку не составляет никакого труда. Дальше он расправляется с ведьмой, прикладывает кусок мяса к ноге, который сразу же прирастает.
Мама мне таких сказок не рассказывает.
— А теперь про то, как тебя прабабушка от малярии вылечила.
— Ну слушай…

Глава вторая. Малярия
Моего деда Никиту приняла в зятья семья жены: такое условие поставили её родители, мол, с нами Маруся голодать не будет.
Никита — здоровый рукастый парень, не боявшийся никакой работы, поэтому голод новоиспечённой семье и так бы не грозил, но спорить не стал. Сыграли свадьбу, зажили не хуже других, один за другим детишки пошли.
В тридцатые годы в наших Уральских краях свирепствовала малярия, тяжелейшая лихорадка, передаваемая самками комаров. В городах имелись антималярийные станции, проводилась профилактика и лечение заболевших, а в глухих деревнях про хинин, может, и слыхали, что есть такой, но в глаза не видали. Травки заварят, оботрут тряпочкой, смоченной в уксусе, — вот и всё лечение.
Моему деду не повезло: он умирал от малярии.
Стояло пекло — лето выдалось жарким, а Никита под тремя одеялами и тулупом жаловался на холод, бредил и терял сознание от головной боли.
Деда спасла моя прабабушка, знахарка Прасковья Михайловна. Она велела принесли солому и разложить небольшими стожками вокруг дома, а Марусе — снять платок и распустить косу.
— Ну, с Богом! — Прасковья чиркнула спичкой и подожгла солому.
Сухая трава мгновенно вспыхнула, и повалил густой едкий дым.
— Ай, батюшки! Пожар! Горим! — заголосили женщины.
— Воды, воды! Вёдра берите!
— Лобановы горят!  Пожар! — подключились голосистые соседки.
Крики, шум, суета заполнили двор и улицу.
Простоволосая Маруся влетела в избу и закричала дико, не своим голосом:
— Никита! Никита, горим!
Больной очнулся, круглыми глазами посмотрел на жену, увидел дым, валивший в распахнутую дверь и — вскочил, будто и не умирал вовсе, стал заливать горящую солому водой из ведра.
— Корову и Проньку выводи, Маруся!
Пронькой звали верблюда, которого использовали в хозяйстве вместо лошади.
Обессиленный Никита упал на землю от слабости, но изматывающая лихорадка пропала. Дед и в самом деле выздоровел, малярия больше никогда не давала о себе знать.
Эпидемию победили к шестидесятым годам. По этому случаю была выпущена серия почтовых марок с надписью: «В СССР малярия побеждена!»

Глава третья. Про любовь
Бабушка немного умела лечить заговорами и отливать воском — мать научила. Однажды она решила отлить воском меня. Я, конечно, принялась кобениться и сыпать вопросами, потом всё же согласилась сесть на табурет в дверном проёме.
— За порог не заступай, — предупредила бабушка. Она держала над моей головой эмалированную чашку и что-то шептала.
Без дела сидеть было скучно. Интересно, а почему нельзя заступать за порог? А что будет, если заступлю? Я совсем немного подвинула ногу. В ту же секунду у бабушки из рук выскользнула чашка, и на меня обрушился поток воды.
Бабушка страшно перепугалась, заохала:
— Ох, да как же это вышло?! Никита!
А я даже не вякнула, ибо поняла, что заслужила. Сказали же: не заступай за порог...
Я не помню, чтобы дед и бабушка ссорились или говорили на повышенных тонах: дед бабушку обожал. Он пил редко и знал меру, а выпив, становился сентиментальным.
— Марусь, ты меня любишь?
— Будет тебе, Никита, чай, не молоденький уже, — отвечала бабушка, которой эти вопросы надоели.
— Ты меня не любишь, — грустно констатировал дед. Сидел, страдая, обхватив руками кудрявую голову, а через минуту не выдерживал и снова заводил свою любовную песню: — Марусь, ты меня любишь?
— Вот пристал... Да люблю, люблю!
Дед успокаивался и шёл спать.
***
История сватовства деда стала притчей во языцех в нашей семье. У Маруси уже была большая взаимная любовь с парнем по имени Яшка. Яшка-гармонист. И однажды Маруся, потупив глаза, сказала родителям, что Яша придёт её сватать. Мать Прасковья задумалась.
Далеко не богато Прасковья с Варламом жили, но имели корову и верблюда Проньку. А у Яшки в кармане вошь на аркане. Голодно дочке жить будет. Но если Яшка примаком в дом захочет, то значит тому и быть.
Так и было сказано Якову, когда он в новой рубахе пришёл свататься. Примаком гордый Яшка быть отказался, унизительно это было ему.
И тут появился Никитка по прозвищу Кудряш, давно влюблённый в Марусю, и согласился пойти в дом примаком.
— Ну что, дочка, пойдёшь за Никиту? — спросил отец.
— Нет, я не согласна. Не пойду, — отрезала Маруся, в глубине души надеявшаяся уговорить родителей на свой брак с Яшкой.
— Неволить не будем. Нет так нет.
Вышел Никита из Марусиного дома мрачнее тучи.
— Ты что, Кудряш, голову повесил?
Поднял Никита глаза, а это тётка его, Татьяна, с вёдрами от колодца шла.
— Свататься к Марусе ходил, а она не согласилась.
— Вона как... — протянула Татьяна. — Я помогу, твоей Маруська будет. Не посмеет отказать такому красавцу!
***
Татьяна поджидала Марусю у калитки. Вот и она идёт с матерью, наверно в магазин собрались.
— Что, Маруся, пойдёшь замуж за нашего Никитку? — улыбнулась тётка.
— Нет, не пойду, — отвернулась Маруся.
— Ну и ладно! На-ка, возьми яблочко… сладкое... Нет, ты в карман не прячь, сейчас попробуй.
Маруся нерешительно надкусила яблоко.
— Вкусно? — засмеялась Татьяна. — Может, пойдёшь за Никитку замуж?
Маруся рада бы отказать, а не может, что-то парализовало волю, затуманило голову.
— Ну, что сказать Никите? Пойдёшь за него?
— Пойду...
Они поженились, ребятишки пошли. Со временем дед построил свой дом, даже не один. И всё вроде было хорошо, но этот Яшка до старости не давал ему покоя.
— Марусь, ты меня любишь?