Бунт хранителя

    
    К православному Рождеству, нынче модному празднику, а заодно к юбилею Российской Федерации, в городском музее Усть-Сыровска готовили художественную выставку. Мудрить с анонсом не стали, заказав плакаты с большой надписью «Нам 30 лет!». На них, под трехцветными буквами, проступали контуры Кремля, танки с самолетами, березки, а также купола с крестами. Внизу, серой полосой, изображался народ в массе, – без лиц, с мутными кляксами-головами.
    Строить выставку решили из творений «певцов» родного края. Поэтому, городским художникам отдали фойе и узкий зал, убрав с подиумов колбы с земноводными. А в большой выставочный пригласили столичного портретиста-миллионера. По новым законам, музей должен сам зарабатывать. И на модного художника цену на билеты повысили.
    Развешивать картины позвали Глеба Ивановича, хранителя фондов музея, предпенсионера, и молодого грузчика по прозвищу Вольтер. Оба подрабатывали на выставках, а хранитель еще трудился слесарем.
    Работали три дня. Развеска – процесс утомительный. Потолки высокие, стремянки качаются, а узелки на веревках не должны быть заметны. И, главное, эти постоянные переделки. Музейный художник укажет так, завотделом – этак, а у замдиректора свое мнение. К вечеру ноги дрожат, под глазами  круги, как тут не выпить!
    Привезли и ящики с картинами московской знаменитости. Агент художника расставил полотна у стены, заказал нужную высоту… Глеб Иванович обошел зал, разглядывая работы. Такого ему видеть не доводилось. Портреты большие, техника искусная, но – кто на картинах? Известные политики, бизнесмены, поп-идолы… Льстивая мазня. И все, как будто, из средневековья.
   Правитель государства, «обещалкин», – в костюме короля на троне, министры в шубах баронов, патриарх и шоу-крикуны в доспехах с пушистыми прибамбасами. Смотреть противно…
    И еще, эти кошки и псы. На больших полотнах царили уроды: до шеи они были людьми, а выше – морды животных. Женщины, как полагается, с кошачьими усами, а мужики – овчары, бульдоги… Были и люди-крокодилы, обезьяны… Делать такое легко – рисуй пузо политика и приделывай голову вороны. И все так тщательно выписано, волосок к волоску…
    Глеб Иванович, скрепя сердце, развесил вождей, а к барбосам
и не притронулся, – отвратно. Его напарник Вольтер, тощий «эзотерик», как он себя называл, развесил остальной зверинец.
    – Мне похрен, Иваныч! Главное, чтоб ровно было. Рамы дорогие…
    – Ты – других времен. А я – прежний, внутри имею, храню…
     – И что? Смотреть не будут? Валом пойдут…Даже купят за 50 тысяч…
    – То и оно… – мрачно сказал старый хранитель и ушел в зал местных художников. Там хотя бы река и городские дворы угадывались.
    Здесь ему вызвался помогать молодой художник Веня, спортивного вида, с бородкой и приветливым взглядом. Он быстро освоил задачу и вязал петли быстрей, чем опытный Глеб Иванович.
    Они разговорились. Оказалось, работы Вени тоже прошли отбор. Вот только место для них подобрали неважное, у двери туалета. На трех небольших акварелях художника боролись отчаяние суицидника и желание жить. Серо-коричневая гамма, вороны на дереве без листьев, а выступающий острый сук приглашал к самоубийству. И заходящее солнце за горизонт пустыря…
    – Твое? – удивился Глеб Иванович. – Ты же –  веселый…
    – Это раннее, депрессуха, – пояснил Веня. – Я тогда закончил колледж, жил впроголодь. Работалв школе… А хотелось, как понимаешь, денег, квартиру… И – творить. Словом, конфликт мечтаний и возможностей…
    –  Выходит, выстоял?
    – Справился. Помогли природа, спорт… Пошли и другие пейзажи, светлые. Но хочу окончательно попрощаться с собой бывшим. Сейчас на трех работах. Пишу на дежурстве…
    –  Не обидно у туалета?
    – Чего уж…. Тут старики выставляются впервые… Успею.
    – Мужик! Держи краба…
    Во время развески молодой художник делился планами. Он хотел писать лица людей и смотрел на Глеба Ивановича, как на модель для портрета. Лик музейного слесаря привлекал его выражением народным в эпоху олигархов и торжества потребительства…

    На открытие выставки Веня не пришел, отсыпался после смены. В малом зале теснились художники, скрывая на лицах воодушевление. Они благодарили устроителей, досталось похвал и развесчикам картин. Как водится, появились и выпившие. Но по совету Глеба Ивановича из зала убрали стеклянные кубы, а на окна мастер навесил решетки.
    Внезапно в музей ввалились социальные активисты с самодельными надписями на фанерках. Они выступали против московского мусора на северной земле. Один из них воззвал: – «Российская Федерация – незаконна! Вот документы, доказывающие обман!» Но художники, будучи подшофе, вели себя мирно и обещали прочесть листовки.
    Через неделю в город приехал и модный портретист. Деловой, в куртке с соболиным воротником. Шарфом прикрывал шейные морщины. Походил на плешивого ловеласа. Было холодно, и художник успел согреться коньячком…
    К тому времени веревки, удерживающие рамы, растянулись, и строй картин нарушился. Живописца сопровождало начальство музея. Вызвали из подвальной слесарки Глеба Ивановича.
    – Ты развесил? – сказал, не глядя на хранителя, художник. – Поправь линию. И смени местами картины, – он небрежно прочертил зигзаг в воздухе двумя вытянутыми пальцами.
Делегация уже отвернулась, когда Глеб Иванович выдавил: –Не сменю!
    – Что? – повернулся к нему художник. – Почему?
    – Переставлять не буду. Порядок установил ваш агент. И работу приняли все комиссии. Дело закончено…
    – Верно. Но я автор выставки. Вижу несовершенства… В чем проблема?
    – Ни в чем. – Глеб Иванович, волнуясь, старался говорить медленно, твердым голосом. – Выставка не только ваша, – общая. Здесь все трудились, – художники, рабочие… А что сейчас придумали – так сами и поправьте. Стремянка в коридоре.
    – Глеб Иванович! – краснея, сказала директор. – Переставьте картины, как нужно художнику. И зайдите ко мне…
    –  Отчего не зайти? А трогать картины не буду!
    – Уважаемый, – сказал, глядя на него с интересом, художник. – Я не приказываю, а прошу. Общее видение меняется… – от света, высоты зала… Концепция...
   –  А в чем смысл? Что изменится при перестановке этих… псов?
   – То есть? – начал заводиться художник. – Ты понимаешь в искусстве? Займись своим делом!
   –  А где оно, искусство? Думаешь, мы болваны? Съедим? Ну, облизал правителей, – ясно. А зачем людям морды ящеров?
   – Не тебе судить! Рассуждаешь… Вяжи узлы!
   – Не сужу. Выражаю мнение, – сорвался хранитель. – А руки не испачкаю… Павлин!
   – Прекратить! – закричала директор. – Позовите Володю!
    – Заболел! – съязвил бунтовщик. – От этих картин всем дурно!
    – Глеб Иванович! – вмешалась зам директора. – Вы опытный, вас ценят. Принесите стремянку, поправим…
    – Под лестницей! – предательски дрогнул голос музейщика. – Пусть принесет! Зачем гнетесь? Он – художник? Пустой! Мы – культура, а показывать это… грех!
    Наступила пауза. Все нервно дышали, решая как быть. Слесарь-хранитель стоял непривычно упрямо, как молодой бык перед боем.
    – Хватит! Вы уволены! – выдохнула директор. – Придет Володя, мы поправим. Простите за инцидент…
    – Кадры у вас…
    И тут к Глебу Ивановичу впервые спустился ангел красноречия. Тихий голос его зазвенел силой правды интеллигента-труженика.
    – Вы, госпожа, меня уволите. Десять лет я работал на музей, чистил унитазы, менял прокладки, строил выставки… Я получал копейки и грамоты, и даже принял кактус на юбилей. А теперь, за пустяк, меня выбрасываете? Не я тут должен бороться с этим… Вы!
    Кажется, Глебу Ивановичу попала в глаз соринка. Он прослезился и резко вытер его рабочей рукой. На мгновение всем показалось, будто солнечный свет, падающий из-за спины хранителя, окружил его голову светлым нимбом. И будто от фигуры старика отделился эфемерный двойник, поднялся к окну. Там, на сплетении оконного переплета,  призрак трагически распластался, удивляя присутствующих.
    И лишь когда Глеб Иванович вышел прочь, – светлая тень сошла с креста и, улыбнувшись, растаяла на солнце, что едва просвечивало сквозь прохладное январское небо.