Книга четвёртая - часть вторая - главы 4, 5

                Глава четвёртая

       ...А для кого – на балете, под гениальную прокофьевскую музыку – мгновение ПОЧТИ ОСТАНОВИЛОСЬ? с лучом над брачным ложем, который ПОЧТИ ЗАМЕР? – Для Ромео и Джульетты!..
       Они ещё не знают, каким будет их следующее – лишённое жизни с сосущим под ложечкой «почти» – брачное ложе...
       Но огромный театр, с первых до последних рядов зрительного зала требующий фабулы – завязки, кульминации и развязки – чуть заметит и не продлит этот миг, который для Ромео и Джульетты слишком мал...   
       Джульетта – она такая маленькая, когда я смотрю в бинокль издалека, ну совсем как тринадцатилетняя, шекспировская. Лёгкая как пёрышко! Но на её лице – сколько чувств вспыхивает, угасает, снова пробуждается – и всё это от любви: любви ранней, подростковой? О, под горячим солнцем Италии как же быстро романтическая страсть в юных сердцах разгоралась во времена Шекспира...
       Радость и горе Ромео, надежда и отчаянье Джульетты; и даже эта её детская непосредственность, которую вдруг сменяет недетская решимость подростка, юной женщины – чтобы не быть разлучённой с пятнадцатилетним Ромео – «ЕЁ РОМЕО[73]»!..               
       А балет идёт, – на театральных подмостках все танцуют и живут в такт и в лад то чарующей, то огнедышащей музыке...
       Но вот, над Ромео и Джульеттой сгущаются тучи... Медленно, но верно... Безумно и страшно...
       Мгновенье – вспыхивает, мгновенье – гаснет. 
       Ромео и Джульетта... мертвы!.. 
       ...ЗА ЗАНАВЕСОМ СМЕРТИ ЛЬЁТСЯ ГРАДОМ ПОТ С АРТИСТОВ...
                __________

       Шекспир (дома, сидя за рабочим столом, на котором чернила, перо и бумага; – про себя): Если мои трагедии, сочинённые для театра, – в чертовски безумной жизни каждый раз будут повторяться в новом изложении, – вы, и зрители и актёры, когда-нибудь устанете смотреть на календари, на которых чёрных дат всё прибавляется... Устанете считать дни, минуты, секунды... (Глаза слипаются.)

                Глава пятая

       ...А за занавесом своих снов – я всё ещё летаю!.. Жаль, что не наяву.
       Чаще – в сновидениях летаю уже не так высоко, как раньше: например, над запруженным людьми и автомобилями городом. Но всё равно – во сне диву даюсь: отчего люди не смотрят в мою сторону, не замечают меня? Неужели никого не удивляет, что кто-то, единственный среди всех, пеших и едущих, без железных крыльев и дребезжанья моторов способен летать?..
       Однако были в моих снах и поэтические просветы. – Когда я парил над горами – а эти горы напоминали гигантские волны, будто затвердевшие по чародейству неведомых сил в призрачной вековой дали, – пролетал вершины и долины, равнины и холмы... Или, после долгих блужданий в небе, наконец моим глазам открывался лучезарный берег: подо мной море, надо мной небо, – снова я, окрылённый полётом, на миг становлюсь самим собой...
 
       Анна Павлова (глубоким голосом безбрежности, с волнообразными движениями рук): Я – лебедь! Но я не всегда – о, поверьте, далеко не всегда – УМИРАЮЩИЙ лебедь!..               

       Но вот, – когда проза жизни моей совсем не походила на сновидческую идиллию, – однажды (хоть и под впечатлением высокой поэзии, а именно – дантовой «Божественной комедии») сон, который мне приснился, как эту поэму Данте, можно было бы разделить на три части: «Ад», «Чистилище», «Рай». Но в сновидении всё предстало в очень преломлённом виде, не совсем как у Данте: в нём «Ад», «Чистилище» и «Рай» символизировали три стадии развития цивилизации; однако последние тоже стали не прямыми, а символическими воплощениями собственных названий, и получили развитие в виде аллегорий. Так внушил мне сон...
       «Ад» – в виде «адских» машин для пыток. Этими машинами – в подземном мире – преисподняя скрежетала, как зубами стальными! Такие когда-то были в ходу у инквизиции...

       Пессимист: Тебе ли, о Юность Вечная, снизойти сюда, в «Ад»?!..
       Вечная Юность: Нет... Но Мне для варящегося в собственном соку «Ада» ка-а-к заиграть на волшебной флейте... Что будет дальше? Пусть каждый сам вообразит, если сможет!..

       «Чистилище» в моём сне: из подземного мира, который до «Чистилища» был «Адом», люди выметают нескончаемые тонны мусора... Действие, и вправду, символическое. Но место на земле, где кончаются и куда приводят подземные пути, – а там будет не чистилище, а грязнилище, – остаётся «за кадром» сновидения и за пределами в нём мною осознаваемого действия... 

       Пессимист: Как же Тебе, о Юность Вечная, всё вымести из «Чистилища»? Чтобы райское блаженство сделалось вездесущим – всё обволокло собой даже там, где раньше была преисподняя?!..
       Вечная Юность: Как предстану во всей красе, так – чтО ещё Мне добавить?..
 
       И, наконец, «Рай»... Нет – не райские, вожделенные, края! Но мир, в котором прогресс во всём (в том числе и в медицине), если верить логике сна, достиг небывалых высот:
       ...Ложусь на обычный операционный стол. Хирург берёт нож – и (как вам понравится этот прогресс?), недолго думая, вонзает в пациента. 
      
       Н (откликаясь на рассказанное выше): Долго спал товарищ!

____________________________________________________
73 В оригинале трагедия Шекспира «Ромео и Джульетта» заканчивается стихами:

                For never was a story of more woe
                Than this of Juliet and her Romeo.

(«Нет истории более горестной, / Чем рассказ о Джульетте и её Ромео».)