Гуд Ронин Акт Второй

Илья Иванович никогда в жизни ничего, кроме медовухи, не пил. Но в тот момент ему как никогда хотелось отведать крепкой настойки настолько, чтобы забыться. Однако местные нравы были категоричны в отношении алкоголя. Даже курильни, популярные в некоторых отдельно взятых арабских странах, были под запретом. Поэтому, когда однажды из любопытства к уральцу пришёл Алим, тот спросил у него:

— Скажи, как вы тут вообще развлекаетесь, если алкоголь и азартные игры под запретом?

По ошибке, связанной исключительно с культурно-языковым барьером, Илья Петрович воспринимал культуру местных кочевников исключительно как дикарскую. Поэтому, спрашивая о развлечениях, он заведомо уже представлял себе традиционные пустынные состязания с огнестрельным оружием на перевес и стойким конём под тобой.

— С чего Вы решили, что мы живём здесь по законам шариата?

— А как же? Вы же мусульмане.

— Ну, послушайте, если взять христиан, то в разных частях света они тоже разные. И я даже не говорю о различии католиков, православных и протестантов. Вы были когда-нибудь в Греции?

— Нет, ни разу, — честно признался Илья Иванович.

— А между прочим именно там зародилось православие. И Вы удивитесь насколько константинопольское отличается от российского. Одна и та же вера даже в разных регионах разная. Пока греки были прямыми и непоколебимыми наследниками византийского христианства, Русь же была вынуждена в спешке в политических целях принять православие в принудительной форме, не считаясь с интересами населения. Примерно также, как это сейчас делают большевики. Разрушают старую веру. Но если раньше, даже в результате террора, у великих князей ничего не получалось, почему это должно получиться у коммунистов? Они также пытаются одну веру поменять на другую, якобы более благую. Но консервативное общество даже под дулом пистолета не примет новый закон. Только если сам. При определённых обстоятельствах. Когда представители старой веры с тобой обращаются как с мразью, а представители новой обещают перемен.

— Извини, я не хотел тебя так сильно задеть.

— Не в этом дело. Просто многие не понимают, что российское православие стало своего родом копилищем христианских, языческих и исламских традиций. Думаете, мусульмане чем-то в этом плане отличаются от других? Нет. Люди впитывают в себя религию также, как и культуру, которая полна суевериями не меньше, чем вера. Поэтому у Вас кого только нет. Страна большая. Здесь, на склонах великих гор, где мы с вами сейчас находимся, столкнулись сразу три великие религии. Ислам, Буддизм и Индуизм. Мы умеем развлекаться, отходя от канонов Корана, Шрути и буддизма. Местные законы нас лишь ограничивают в том, что является запрещённым во всех трёх традициях. Да, Коран нам запрещает употреблять алкогольные напитки, так же как и всё, что вредит здоровью человека. Но здесь, сохраняя традиции великого пророка Мухаммеда, мы придерживаемся их лишь в той категории, что алкоголь не вредит нам как таковой. Вредят себе сами люди, посредством тех или иных продуктов, злоупотребляя ими. Соль и сахар тоже убивают люди, но мы же не отказываемся от них. Тут я совсем не обижаюсь. Я ведь даже не мусульманин. Мне просто, скажем так, всегда хочет разъяснить в подобных ситуациях.

— То есть... Вы тут умеете развлекаться, так?

— Короче говоря, да.

— Вот и отлично. Мог бы так сразу и сказать. Давай, показывай, что там у вас.

Алим пригласил Илью Ивановича к себе домой.

— Вы когда-нибудь курили?

— Да. В своё время. У нас на Урале табак не выращивается. Но бывало, привозили его к нам из заморских стран. Бывало, курил. Вещь интересная, но бесполезная. Говорят, от него легко зависимость получить. Не знаю. По крайней мере меня дьяволу в ловушку поймать этой вещью не удалось. Голова немножко кружилась, но эффект этот бестолковый, невесёлый и непродолжительный. А главное, слишком уж дорогой.

— Значит, вы просто неискушённый человек. Главное, что Вы знаете, как это делается. Не знаю, как заморский табак, но вот, попробуйте это.

Алим протянул Илье Ивановичу курительную трубку, которая уже была чем-то наполнена и зажёг её. Илья Иванович без колебаний и сомнений сделал одну затяжку, а затем протянул трубку обратно Алиму.

— Нет-нет, это Вас. Я себе ещё одну трубку сделаю.

— Уоу! Это что за ***ня то такая?

— Что? Почувствовали эффект?

— Нихуя себе эффект! С табака меня так не уводило.

— А что Вы думали? Чистейший гашиш.

— Что это такое?

— Разновидность каннабиса. Только посильнее марихуаны. В Афганистане выращивают тоннами. Природные условия у них там такие, что на один гектар у них выходит куда больше гашиша, чем в какой-либо другой стране. А так как он у нас под боком, считайте, через нас возят всю эту дрянь. Так что гашиша у нас навалом.

— Ничего себе! Какой дурман то. Но я всё ещё не понимаю, как же так. Ислам же запрещает.

— Ох. Как и в христианстве, разные люди по-разному трактуют Новый Завет и Библию в целом, так и в исламе все своевольно трактуют писание пророка Мухаммеда. Кто прав? Да никто. Мне кажется, просто непорядочно полагать, что ты лучше другого знаешь, что имел в виду тот или иной пророк в священном писании. Так нельзя. Это грех. Делать для себя какие-то выводы, ещё ладно. Но навязывать волю собственной трактовки. По-моему, нет хуже греха. Поэтому мне не нравятся шииты, не нравятся католики с православными. По этой же причине я восхищаюсь иудеями. Их вера, основанная не на патриархальном культе синагоги, а на индивидуальном изучении религиозных текстов, в первую очередь Торы и иных библейских писаний, достаточно изолирована. Никто, кроме ортодоксального еврея, не способен по-настоящему проникнуться иудейской верой. Очень изолированная религия, которая скорее оттолкнёт желающих, чем насильно впитает в себя всех, кому религия как пустое место.

— Ты что? Обкурился что ли?

— Ну так, слегка. А что?

— Я тебя про запрет исламом курить гашиш, а ты мне про священные писания жидов загоняешь.

— Чёрт. Я мысль просто потерял.

— Конечно. Ты ж обдолбался.

— Я к тому, что каждый по-своему трактует писания. Вот о чём я. Не сбивайте.

— Да ладно-ладно. ****и что хочешь. Я тут чисто мимо проходящий человек.

— Любой текст, лишённый скрупулёзных подробностей, каждый будет читать по-разному. Не говоря уже о том, что люди элементарно могут читать в разном состоянии. Кому-то может и почудиться, что они прочитали что-то, неправильно могли понять слова и ход мыслей пророка, и всё. Ошибочные чтения никто не отменял. О каких уж и выводах тут может идти речь?

— Мне кажется, мне, то есть человеку, который обдолбался твоим гашишем, что было бы просто охуенно, если бы закон священный воспринимали как закон юридический. Понимаешь о чём я?

— Не совсем.

— Когда есть основной закон в виде самой главной книги, должна быть и возможность для законотворчества. То есть этакие маленькие локальные писания, которые не противоречат основному. Должна быть система органов, работающая над соблюдением всех законов. И должен быть элементарно суд. По-моему, звучит просто превосходно. Почему этого нет?

— На самом деле, если уж вновь возвращаться, как Вы выразились, жидам, у них с самого их формирования всё так и есть. Жиды — страшный народ. Ничего нового в своей религии они не придумали. Если внимательно прочитать Ветхий Завет, а после него все священные писания античности, созданные до Торы, легко можно найти переплетения. Евреи очень много украли. И мне кажется, эта вечная шутка про то, что нельзя доверять евреям, пошла с их воровства не материального, а духовного. Единственное, в отличии от остальных наций, они смогли наладить целую систему богословия и запретить её распространение вне своего народа.

— Хм. Ну так а в чём проблема остальным такому последовать?

— Хотя, знаете ли, бывает, что и судьи каждый по-своему рассматривает правовой язык законов. Так что, полагаю, таков человек. Против природы не попрёшь. То, что удалось одному народу, не факт, что подойдёт остальным.

— Отвратительно.

— А в отношении к курению в Коране ничего не написано, кстати. Запрещает только всё опьяняющее. Кто-то считает, что под этим имеется в виду непосредственно алкогольное пьянство. Поэтому большинство из нас, здесь живущих, никогда в жизни и алкоголь не пробовали. Но в разных исламских странах разное отношение к курению. Ничего не поделаешь.

— А у вас здесь, значит, можно?

— Можно, раз уж мы курим. Неправда ли? Хотя в том же Афганистане это под запретом, несмотря на невероятное изобилие. Но мне кажется, это как запретить пекарям жрать хлеб на фабрике.

Илья Иванович, несмотря на свой солидный возраст, был крепким мужчиной, которого никак не повернётся язык назвать стариком, скорее семидесятилетним мужиком. Но даже он не смог устоять после лошадиной дозы гашиша, которую он выкурил вместе со своим новым другом в течение нескольких часов.

— Нельзя столько курить, — сказал Илья Иванович.

— Да, нельзя, — согласился Алим. — Но и друзей новых я приобретаю не каждый день. Так что, изредка, думаю, можно.

Есть такие люди, которые в состоянии опьянения никак не могут заткнуться. Собственно, ожидать чего-то другого от Алима, который и трезвым в разговоре очень легко отвлекался от диалога на различные сторонние темы, нельзя было. Но обкурившись, Илью Ивановича это уже не раздражало. Наоборот, смешило. Он смотрел на него с ехидной улыбкой, едва сдерживая смех, как бывает, когда смотришь комедийное представление.

— Слушайте, а что всё я да я говорю? — спросил Алим. — Давайте и Вы расскажите мне что-нибудь.

— А что мне рассказывать то? — удивился Илья Иванович.

— Как так Вас жизнь довела, что Вы, некогда городской голова Екатеринбурга, сейчас сидите обкуренный в горах на границе Афганистана?

— Ну когда это было то? Городской голова. Меня с должности выпроводили ещё в девяносто четвёртом году.

— Сколько Вам тогда было?

— Сорок четыре.

— И сколько лет Вы уже к тому моменту были в должности?

— Верный десять лет.

— Как же так? В тридцать четыре года стать городским головой?

— В этом нет ничего удивительно, знаешь ли. Когда мне было семнадцать, мой батенька почил и оставил всё состояние на меня. Не сказать, что я тогда обрадовался такому наследству. Я, знаете ли, был настолько зелёным в делах купеческих, что каждый день жил со страхом разорения. Но вместо того, чтобы науку постигать, на что у меня попросту не было времени, так как чтобы учиться, нужно было ехать в Москву или Санкт-Петербург, а хозяйство оставлять не на кого было, я обзавёлся добросовестными товарищами, которых я на обучение и отправлял, предоставляя им на то льготный займ, считайте, почти за нулевой процент, но с тем условием, что они не будут филонить и вернутся назад в Екатеринбург, чтобы помогать мне с хозяйством. Знаете ли, в таком деле главное быть человеком творческим, человеком руководящий и человеком коллективным одновременно. Так что хозяйство моё только росло и росло, пока не стало крупнейшим в губернии.

— А как городским головой тогда решили стать? Зачем Вам это было?

— Знаете, меня в городские главы приглашали, когда ещё и тридцати лет не было. Мне пришлось оправдываться. Говорил народу, мол, молод я ещё, чтобы городом командовать. Борода ещё расти должным образом не начала. Но на самом деле, власти я не боялся. Я совершенно другого боялся. Всё время вспоминал участь Якима Рязанова. Он трижды избирался городским головой Екатеринбурга и дважды разорялся. Тоже крупнейшим купцом в городе был. Потому что иначе никак не бывает. Как только становишься головой города, начинаешь деньги на благоустройство тратить. А где их ещё взять, как не с себя любимого? Вот и разоряешься на благо города. Я боялся этого. Ведь в таком возрасте ты не знаешь, выдержишь ты такое испытание или нет. Во имя всеобщего блага потерять всё, что у тебя есть, над чем ты трудился всю свою жизнь, а затем бросить себя на амбразуры, восстанавливать хозяйство и вновь потерять его во имя всеобщего блага. Жертвенная участь, которую не каждый выдержит.

— И что? Вы вот так вот легко отказались от должности городского головы?

— Ну как. Меня же не просто так в головы позвали. Популярность у меня в городе была бешеная. В двадцать шесть лет я избрался в нашу уездную думу, а в тридцать ещё и в губернскую. Решал вопросы городского и земского устройств. Создавали и рассматривали законопроекты. За эти восемь лет я кем только не успел побывать. Вступил во всевозможные попечительские советы при больницах, родильных домах и школах. Я был крупнейшим спонсором городской социалки. В уездной думе меня любили. Давали самые ответственные поручения. В губернской же ненавидели. Я был единственный гласный, кто приходил на заседания требовать лучший условий для своего города, в отличии от остальных, приходивших лишь задницу подлизывать губернатору. Там же мне дали самую худшую работу на свете. Ведение журналов заседания. Больно нужно было.

Немного задумавшись, Илья Иванович продолжил:

— Хотя нет, вру. В тридцать лет мне как раз таки и предложили выдвинуться в городские главы. Как сейчас помню. Каждый четыре года перевыборы в думу проходили. Я вновь стал гласным. Причём на моём участке я получил единогласную поддержку. Тогда то я и оправдался, что слишком молод. А до следующих выборов было ещё четыре года. Так что я решил, что на следующих выборах точно пойду в бургомистры. Но для этого нужно было сделать две цели. Во-первых, резко поднять своё хозяйство. Если уж идти руководить городом, то как крупнейшим купец во всей губернии. Быть настолько богатым, чтобы не на себя, а не весь город хватило. Понимаешь? Более того, чтобы денег хватило и на мою вторую цель. А именно — радикально реформировать город. К тому моменту уже аж с моего рождения никто из городских голов особо городом то и не руководил. Поэтому, раз уж идти на выборы, то хотя бы с пониманием того, что я хочу сделать и каким именно образом. Самое смешное, что цели эти я до самого восемьдесят четвёртого года никак не мог достигнуть. Когда очередные выборы и должны были состояться. И уже думал, что всё, можно сдаваться и отказаться от идеи. Как вдруг с нового года мне просто начало везти. И я цели свои молниеносно достиг. После выборов в городскую думу за меня проголосовало шестьдесят гласных против пяти. Ну что? Как?

— Круто. И каково это быть мэром?

— Первый срок — круто. Второй уже не очень.

— Почему?

— Когда я впервые вступил в должность городского головы, я начал активную работу по городской реформации. Это при том, что к тому моменту уже три года как Его Величеством был Александр III. Реакционный контр-реформатор. Он назначал губернаторов, а назначенцу не нравилось, что я делал с городом.

— А что такого то?

— Ну... Скажем так. Больше всего я горжусь, конечно же, тем, что начал массовое строительство мостовых на центральных улицах, улучшил городское водоснабжение, решил вопрос с беспорядочностью извозчиков и наконец-то начал телефонизацию. А также создал первый в губернии комитет по разбору и призрению нищих, до которых всем до меня было наплевать. Сдохнут и сдохнут, понимаешь. Правда, всё это делать приходилось нередко в частном порядке, за свой счёт. По сути, занимался самоуправством.

— И что такого то?

— На самом деле, ничего страшного. Я делал работу, которая шла всем на пользу. Хорошие дорогие и стабилизированная инфраструктура шли на повышение авторитета и престижа не только Екатеринбургу, но и всей Пермской губернии. Только вот объяснить это губернатору было невозможно. Когда твой город под твоим самоуправством растёт, у вышестоящих возникает опасения, что ты не свой дом благоустраиваешь, а готовишь, оказывается, армию по захвату власти. Параноики чёртовы. При Александре Николаевиче всё проще было. Он сдерживал паранойю маразматиков. А Александр Александрович наоборот лишь подкреплял её собственной мнительностью. Хотя, казалось бы, просто посчитайте поток денег. Когда ты убиваешься в социальные вопросы, на армию денег не остаётся уже. Первый срок всегда лучше второго. Будь ты хоть председателем деревни или американским президентом. Всегда стоит баллотироваться только на один срок. Мне было тридцать восемь, когда прошли мои вторые выборы на городского голову. Теперь уже шестьдесят один против четырёх. И как вдруг всё сорвалось.

— Почему?

— Понимаешь, когда ты руководишь уездом, от тебя зависит многое, но вот ты сам далеко не многое для этого способен сделать. Как бы тебе объяснить... Ладно, расскажу буквально. Сразу же после моего переизбрания, и без того ультраконсервативному Александру Александровичу взбрело в голову усилить государственный контроль. Для этого он вводит разрабатывает и вводит новое уложение об местном самоуправлении. С девяностого года городские думы теряют огромное количество полномочий в пользу губернаторов, назначаемых непосредственно императором. Поэтому мне пришлось свернуть все свои проекты в пользу исполнительной роли. То есть я делаю то, что мне скажут делать. Такая роль мне не нравилась. Но уходить я никуда не собирался. Не мог попросту. Потому что в этот же момент по всей Пермской губернии из-за нашего прекраснейшего губернатора начинается страшный голод. За исключением нескольких уездов, включая мой, Екатеринбургский. А всё почему?

— Почему?

— Потому что я сделал всё для того, чтобы обеспечить своих горожан. Скажите мне спасибо за то, что я учредил специально для этого комитет для призрения за нищими. Скажите спасибо за то, что я на собственные деньги создавал и школы, и больницы, и мельницы. У нас в Екатеринбурге в моём владении была крупнейшая мукомольная фабрика на всю губернию. Понимаешь? И вместо того, чтобы подражать моему примеру, меня начали за это мочить. Ты понимаешь это?

— А так почему не ушёл с поста то?

— Как это почему? Во-первых, проблему с голодом нужно было как-то решать. Во-вторых, из-за голода началась эпидемия холеры, которую также нужно было как-то решать. Мне пришлось модернизировать всё уездное производство, подтачивая его под сиюминутные проблемы. Если в начале меня ещё пугал вопрос о моём вхождении в историю, то на втором сроке я уже боялся, как бы в моих руках город не развалился бы на кусочки. В тот период было слишком много проблем, слишком много рисков, слишком много недопонимания со стороны государства и губернатора. Мой авторитет и рейтинг сильно просели. Знаешь, когда в стране проблемы, люди обвиняют же во всём власть, даже если она в этом не виновата и помогает людям так, как никто другой на этом месте не помог бы. Правда, понимать это население начинает уже по прошествии солидного времени. Но тут тоже был один момент. Введённое императором уложение вводилось постепенно и медленно. В большой и неповоротливой стране всё всегда так. Правда, у Александра Николаевича почему-то всё всегда нормально получалось. Короче говоря, мой второй срок продлился на два года и в итоге я просидел вместо четырёх лет все шесть на посту городского головы. Если бы не это уложение, то на очередных выборах меня никто и не предлагал бы на переизбираться на третий срок. Но по прошествии ещё двух лет люди более или менее поняли, что к чему. Весь Екатеринбург хотел меня на третий срок поставить. Новый губернатор, назначенный в девяносто втором году, развернул против меня кампанию и угрожал силой, вводя в уезд войска, не допустить меня до власти. Вот такой я был слишком самоуправный, понимаешь? Потому что делал так, как нужно было. А не так, как хотелось бы кому-то.

— И сколько Вам тогда было лет?

— Как сколько? Сорок четыре года. Правда, Екатеринбург так и не узнал, что губернатор грозился войска вводить. Он мне это лично сказал тогда. Мол, на твоей совести будут смерти десятков твоих горожан.

— Ничего себе.

— Ага. Так и сказал. Я спросил, почему это на моей, а не на его. Он сказал, что типа у него и нет никакой совести, людей ему не жалко, и вообще на город и на губернию ему наплевать. Военным всю жизнь прослужил, таковым и пробыл. Без разницы в какую сторону стрелять. Вот такое вот отношение к людям у кремлёвских назначенцев.

— И в то время гады были.

— И в то время? Ты чего, сынок. Суки всегда были, есть и будут. Поверь мне, пройдёт тысячу лет, общество изменится так, как тебе не позволит даже твоя фантазия. Но суки по прежнему будут портить жизнь простым мужикам. Так что, я просто отказался от своей кандидатуры, несмотря на желание всего города. Как только я тогда не обосновывал своё решение. Часть города даже обиделась на меня. Но я по-прежнему оставался городским гласным в думе. Так что, мой авторитет и влияние никуда не делись. Объяснять я это, конечно же, никому не стал. Люди, видимо, Дюма не читали и не знали, что серые кардиналы порой более властнее, чем их высокопоставленные протеже.

— А дальше что?

— В смысле?

— Как Вы жили дальше? Ведь это просто невозможно. На Вас же просто обрушилась машина изничтожения.

— Честно говоря, в сорок лет я почему-то оказался наивнее, чем в свои тридцать. Молодым я всего боялся, поэтому и готовился ко всему. На лучшее я только надеялся. А как только входил в свой кабинет, оставлял надежды за дверью. А оставив пост бургомистра, я почему-то оказался таким наивным. Даже не знаю почему. Я искренне полагал, что достаточно прослужил городу, чтобы тот пренебрёг попытками губернатора вбить клинья между мною и горожанами. Всё-таки его резиденция вообще в Перми. А я то вот, вот я, тут, среди Вас, вроде как.

После небольшой паузы для чистки и наполнения курительной трубки, Илья Иванович продолжил:

— Нет-нет, мочить меня сразу не начали. Первое время представители губернатора разговаривали с другими гласными. С моими знакомыми. С работниками. В первую очередь с теми, на близкий контакт с которыми у меня вроде как не оставалось времени. Новый губернатор был хитрым. Тихо втирался в доверие, а затем начинал уже разговаривать. Чёрт побери, для меня это был новый уровень. Я так не умел. Я, считай, всю жизнь только вот так вот, крепкой купеческой рукой и руководил всеми. А иначе никак. Ты же помнишь мою мельницу на Северной улице возле Кривцовского моста? У нас в городе заводы размером меньше, чем моя мельница. Я как-никак купец первой гильдии.

— Но прикрыли же.

— Прикрыли. Ещё как прикрыли. Мочить начали с конца девяностых. Просто беспредел какой-то был. Заказные диверсии. Постоянные проверки. Скандалы, специально устраиваемые агентами губернатора, при помощи импровизированных профсоюзов, лишь чтобы отвлечь, а затем совершить ещё более крупную диверсию, пока меня нет на главном объекте. Но надо признаться, я аж до восьмого года держался. Даже революцию пережил. Но одни мэры сменялись другими. Последний перед революцией губернатор впервые в истории нашего города не был купцом. Представляешь? Как только в Екатеринбурге головой стал не купец, а чиновник, тут же во всей стране и чума эта военно-революционная прошлась.

— Вы же говорили, что ещё в девяносто второй вояка какой-то к власти пришёл?

— Я тогда говорил про губернатора, а сейчас про голову Екатеринбурга.

— А-а-а.

— Кстати, там то меня и додавили. Обанкротился я. За что и посадили. Вроде как за предумышленное банкротство.

— Серьёзно?

— Ага. Ты же состояние потерял, тебя же за это и сажают ещё. Зарплату потерял? Плати штраф. Где логика? Хотя в тот момент, меж двух революций, я смысл никакого и не искал. Писал даже Столыпину. Казалось, свой мужик, настоящий. Тоже вроде как губернатором был. Вполне успешным. Но знаешь что? Отписками отвечал. Мол, в дела внутренние ваши я не лезу. Тоже тот ещё чёрт проклятый. Против императорских назначенцев не шёл никогда. Хотя о нём говорили как о самом жёстком премьере. Тьфу он, а не железный кулак. В итоге же всё забрали. Мельницы, квартиры, дома, дачи, предприятия.

— И как Вы жили?

— Как? Нормально. Как освободился, частной жизнью стал жить. Всё-таки друзей у меня было достаточно в городе. С голоду не помер бы уж точно. Только к тринадцатому году, в канун войны меня в правах восстановили. И как только, так сразу. Сначала в гласные в городскую думу, а затем сразу же на работу в городскую управу.

— И не надоело Вам?

— Что? Городу своему служить? Уж прости, твоя страна, твоя родина, это национальное общество. Служение ему, достаточно абстрактное и полое изнутри понятие, не имеющее никакого смысла. А вот твой дом, твоя семья и, как следствие, твой город, вещи вполне материальные и действительно требующие твоего участия и кропотливого труда. Так что, меня пускай хоть весь город ненавидел бы, я продолжал ему служить бы.

— И как долго на сей раз Вы пробыли в городской управе?

— Ну, вот, до самого предела, пока из города не пришлось бежать. Меня же тот же самый Обухов и взял в городскую управу, понимаешь? Он участвовал в процессе разграбления моего состояния, он же меня и взял в свою команду.

— И что? На какого-то дяденьку работали?

— Да. Тем более, что он не такой дурак оказался. Самый обыкновенный российский чиновник. Только искренне считающий, что взамен своему подчинению вышестоящим, он должен ещё и какое-то полезное дело сделать. Так что команда у него была получше моей в своё время. И всё, чем я занимался, будучи городским головой, то он мне в руководство и дал. Понимаешь?

— Нет. А чем именно Вы руководили в этот период?

— Как чем? Городской больницей, благоустройством города, извозчиками, ассенизационными обозами и многим другим в качестве помощника городского главы и члена городской управы.

— Надо же. Неужели у Вас сложились хорошие отношения с этим Обуховым?

— Да нет. Он тоже был слишком миллитаристом. Вроде как даже в тюрьме надзирателем когда-то работал. Не знаю, не буду говорить наверняка. За него ничего не знаю. Но в принципе работать с ним было... ну, нормально. У нас были хорошие рабочие отношения. Только вот хозяйство мне никто, конечно же, не вернул. Да и Бог с ним. За свою жизнь я уже наруководился предприятиями. Кстати, как только Гражданская война началась, а его в городе с должности главы большевики сместили, тут же записался в добровольческий отряд. Так что сейчас ничего за него не знаю.

— И ты с тех пор его не видел?

— Нет. Слышал, что тоже отступает где-то вместе с Колчаком. Это вообще поразительно, знаешь ли. Екатеринбург никогда не отличался какой-то политической особенностью. Просто один из уездных городов провинциальной губернии. Даже не на европейской части России. Уже за хребтом Уральских гор. Вроде как. Поэтому меня никак не интересовало, что происходит в России и в мире. Потому что город мой был не такого значения, как сейчас. Честно говоря, я повёлся на большевиков не из-за их пропаганды. Идеи во многом мне казались правильными. Потому что они были справедливыми и в меру радикальными. То есть без либерализма, но и без революционного реакционизма. Ещё больше они мне понравились, когда власть грамотно взяли. Везде разом. У нас главой города стал большевик Чуцкаев уже 8 ноября. Вот с тех пор я уже никакой роли в городской жизни и не играл. То, что большевики меня отправили куда подальше, возможно, и правильно. В этом и была ошибка лидеров февральской революции. Они ж все были царскими чиновниками. К власти пришли, старый порядок и сохранили. Никого на местах менять не захотели. Чёрт-те что творилось. А у большевиков всё по уму было сделано. Но как только они власть взяли, в Екатеринбург тут же и Львова сослали, и царя Николая вместе с семьёй заперли. А Свердлова, который здесь же пытался в пятом году революцию замутить, председателем ВЦИК назначили. Как только большевиков стали щемить, царя расстреляли прям накануне прихода войск чехословацкого корпуса в город. Временное правительство тут устроили. Областное. Уральское. И какие битвы были вокруг Екатеринбурга. Диву даюсь. А что дальше будет? Даже представить боюсь.

— Слушай, а ты кого-нибудь из них видел?

— Из кого?

— Ну, Львова или императора Николая Александровича?

— Только Львова. Знаешь ли, я принял участие в его побеге.

— Побеге?

— Ну... Это, конечно, так себе побег. Следуя опыту большевиков, мы раздобыли фальшивые документы. И уже после пары месяцев заточения, первый руководитель Временного правительства уже был на свободе. Мы его отправили в Омск. Прямиком к белогвардейцам. Большевики даже ничего не пронюхали. Восприняли это нормально. Либо, возможно, мы дураки. Возможно, большевикам было наплевать на Львова. Пользы от него никакой. В отличии от императора, бывшего к тому времени живым ликом сопротивления красной угрозе. Пускай уже и отречённый, но живая икона, как никак. В отличии от Львова, за него бороться стали бы. Правда, об его освобождении почему-то никто и не помышлял. Слишком уж сильная охрана была.

— То есть Вы даже ничего не предприняли, чтобы спасти Николая II?

— Что за упрёки? Вообще-то, большинство русских искренне полагало, что большевики были заинтересованы в том, чтобы держать императора вместе со всей семьёй взаперти. Живой царь как бы хорошая возможность для переговоров и манипуляции. Так или иначе пленник лучше мертвеца. Тем более, что вожди революции вообще в этом заговоре не участвовали. Ленину было не до императора, а Троцкий искренне надеялся устроить всенародный суд, на котором тот будет стороной обвинения. Ленин строил государство, Троцкий строил историю. В этом и вся разница. Так что, расстрел императора был во многом стихийной акцией, этакой реакцией на внезапное наступление чехословацкого корпуса. Хотели спасти, а вместо этого напугали противника так, что тот впопыхах расстрелял всех пленников. Правда, есть слухи, что без участия Свердлова тогда не обошлось. Всё-таки, считай, на тот момент третье лицо государства. Пока Ленин возглавлял правительство, а Троцкий войну, Свердлов играл роль советского президента и руководителя советского парламента. Ты не думай, я Ленина внимательно читал. Противник буржуазного парламентаризма. Ага. Как только сам возглавил государство, тут же стал признавать, что резко всё ввести не получится и, мол, Советы ещё не готовы взять всю полноту власти на себя. Поэтому якобы нужен аналог парламента. А всё потому, что в Советах партийности никакой не было. Народ всё-таки не партия. А во ВЦИКе всё строилось на партиях и их взаимоотношениях.

— Жалете, что не спасли императора?

— А я бы его никак и не спас бы. Понимаешь, когда Львова освобождали, там целая команда работала. Это было проще и никто не боялся на это идти. Меня просто пригласили. Я что? В шпионских играх что ли когда-то участвовал? Я даже популярных на Западе детективов не читал. Я даже вообразить себе не мог, как можно было бы провернуть такую операцию.

— Но всё-таки я всё равно слышу в Вашем голосе разочарование.

— Конечно. Я с рождения знал только одну власть. Александра Николаевича, Александра Александровича и Николая Александровича. Относился я к ним по-разному. И только к одному положительно. Но другой власти я и не хотел. Ещё меньше я хотел, чтобы кого-нибудь из них убили. А в результате, каждый умер трагично.

После небольшой грустной паузу, Илья Иванович вдруг засмеялся:

— А знаешь. Я всё-таки помню... Да, точно. К нам в Екатеринбург вроде как Керенский приезжал. Честно говоря, я его сам не видел. Да мне и неинтересно было. Это было где-то в одиннадцатом или двенадцатом годах. Короче говоря, когда я был жил частной жизнью, политикой никак не интересуясь. Представляешь, я только сейчас вспомнил об этом. А тогда, в июле семнадцатого, гадал, почему мне фамилия нового председателя правительства такой знакомой показалась.

Илья Иванович вновь засмеялся, только на сейчас раз ещё ярче.

— Короче, тема такая. Керенский же социал-революционер. То есть вроде как до февральской революции политикой особо не занимался. А пытался организовать сопротивление царскому режиму. К которому после февраля семнадцатого сам же присоединился, только в лице временного правительства на правах министра юстиций, если я не ошибаюсь. Короче, типичный революционный шизофреник. И он к нам в город приезжал, пытаясь организовать здесь революционное движение. Примерно, как Свердлов. Только у Якова не получилось, потому что против него сплотились местные и кадеты, и черносотенцы, и всякие либералы, и всякие иные консерваторы. А революционно настроенные рабочие и студенты приняли его более чем благосклонно. В отличии от Керенского. Которого, насколько я помню, вообще закидали помидорами. Не помню в какой именно газете я это прочитал. Так что, возможно, это была просто фальшивка. Агитка царской газетёнки. Но меня это знатно посмешило.

Очень скоро Илья Иванович, бывший всю жизнь купцом крепким. Крепче обычных русских торговцев, проголодался так, что аж, как он сам выразился, и слона съесть мог бы.

— Как на счёт слона, не знаю, а вот барашка я Вам гарантировать могу. Кстати, мы Вашему Ваньке как раз показываем наше местное хозяйство.

— И как?

— Пока не знаю.

— А какое у вас там может быть хозяйство? В горах то?

— Как какое? Тут, может быть, для ваших культур климат не подходящий, но это ещё не означает, что в горах подохнет всё. Во всяком случае животноводство у нас хорошо налажено. А некоторые продукты у нас под запретом.

— А у нас свинину можно!

— Что удивительно, учитывая, что христианство было образовано как ветвь иудаизма. И даже первый Вселенский собор в 49 году был созван, чтобы раз и навсегда решить вопрос, обязательно или допустимо обрезание. Я историю христианства не идеально знаю, но уверен, где-нибудь когда-нибудь также был созван Вселенский собор, на котором решали вопрос о допустимости употребления свинины. Особенно после того, как проповедники столкнулись с такой проблемой, как отказ коренного населения принимать Христа без свинины. Всё-таки традиция и религии должны быть сопутствующими, предотвращая религиозные войны.

— Только давай так. Я более чем уверен, что не Иегова и не Аллах были теми, кто запретил вам есть свинину. Потому что есть её перестали и евреи, и арабы ещё задолго до создания священных писаний. Вот у нас, на севере, прожить без сочного жирного куска сала проблематично. Это у хохлов сало культурой стало. У нас же необходимостью. В тайге же, особенно зимой, жирная пища помогает организму. У арабов же, в жарких странах, свиньи все в паразитах. Вот и запретили их. Потому что тут, в странах, где распространена вера Мухаммеда, это грозит пищевыми инфекциями. А у нас на диком холоде свиньи ничем не болеют.

— Ну... Может быть.

— В смысле, может быть?! Я тебе говорю. Я же не с пустого места это сейчас взял. Я достаточно читал об этом.

— Ну ладно-ладно. Что спорить то? Тем более, что у нас тут, кроме баранов и ослов, из животноводства особо ничего и нет. В основном только сельское хозяйство.

Ещё днём Алим подобрал самую сочную овечку, чтобы освежевать и приготовить её к вечеру.

— Знаешь, говорят, что баранина — самое лучше мясо, — сказал Илья Иванович. — Я баранов никогда не ел, но сейчас у меня складывается впечатление, что так говорят только те, кто ни разу свинину не ел.

— Я не мусульманин и ел и свинину, и баранину.

— И как? Что лучше?

Алим немножко смутился.

— Что? — спросил Илья Иванович. — Тебя смущают такие вопросы? Неужели для тебя это интимный вопрос?

— Да нет. Свинина, конечно.

Илья Иванович посмеялся.

— Я так и знал!

— Только никому из местных не говорите. Вы не представляете какая у них реакция на свинью. Нет ничего страшнее, чем потрясти куском бекона перед лицом мусульманина. Если у него будет в руках оружие в этот момент, вряд ли ты уйдёшь домой живым.

— Ладно. Буду знать.

— Ну и что? Каков Ваш дальнейший план?

— Честно говоря, я уже и не знаю. Возвращаться в Россию теперь уже совсем не вариант. Несмотря на то, что красных и белых я теперь ненавижу в равной степени, победа белых обозначала бы для меня хотя бы какую-то возможность возвращения на Родину.

— Почему?

— Потому что как русские патриоты вряд ли выгнали бы за пределы своей страны даже недовольного, но русского. Красные же, являясь революционерами исключительно на основе идеи классового неравенства, меня как бывшего буржуа и власть имущего, скорее под суд отправят. И это обидно. Потому что я чуть ли не единственный буржуй на весь Урал, который боролся за благосостояние этого самого пролетариата. Поэтому красные идеи встретил охотнее. Несмотря на то, что белые мне куда выгоднее. Победа любой силы означала бы для меня поражение. А теперь и вовсе назад отрезан. Единственный выход был в Индии. А оказывается, что британцы теперь в таком кризисе, что им не до нас, бегущих русских. Теперь и не знаю, что и куда дальше. Хотя я уверен, что многие белые сейчас помчатся на восток. Собственно, а куда ж ещё. Вопрос только в том, насколько далеко уехать им хватит денег. Кто-то в Японию, кто-то в Китай, кто-то и вовсе в штаты. Кстати, Перебраться в Гонконг было бы неплохо. От туда бежать в Великобританию было бы проще, чем из Индии. Особенно сейчас. Правда, денег у меня совсем не осталось.

— Знаете, история очень привередлива. Мы с Вами можем представлять всё что угодно о будущем России, Европе, Азии и Америки. Но я почему-то уверен, что история распорядится так, что ни один из вариантов не произойдёт. Мы спланируем хоть сто вариантов, а случится всё равно сто первый. Так что ни к чему слишком сильные опасения. Точно также, как и слишком сильные надежды.

— Да. Интересно было бы взглянуть на Россию через сто лет. Что она скажет о наших временах сейчас?

— Это прям как из тибетских практик.

— В смысле?

— Ну, тибетские монахи уже с незапамятных времён следуют самым невероятным практикам продления жизни. От реинкарнация до сохранения нетленного тела не сотни лет.

— Это как?

— Ты вроде как умираешь, но тело нет. Не тлеет. Не разлагается.

— Серьёзно?

— Я не знаю. Может, это всё мифы. Но некоторые из тех, кого я знал, утверждают, что это правда. Включая нашего великого имама. Ему врать ни к чему. Он осуждает подобное. Всё-таки исламский священник никогда не поддержит иноверской практики. Как и священник любой религии. Поэтому то, что он видел своими глазами, скажет как есть, пускай и в отрицательном отношении к этому.

Илья Иванович всерьёз задумался.

— Я Вас чем-то напряг? — спросил Алим.

— Совсем немного. Скажем так, говоришь ты довольно-таки интересно. Заставляет задуматься.

— Над чем?

— Над тем, что Тибет — это же так близко. В Индию нельзя, в Россию нельзя, к арабам страшно, и остаётся только Тибет. Вот над чем я думал весь день. И весь наш с тобой разговор на самом деле лишь попытка отвлечься от этого размышления. Потому что я знал, что идти могу только в Тибет или через него, но совсем не зная зачем, некуда было идти, понимаешь. Этого и боялся больше всего. Бессмысленности в единственном безопасном пути. И тут вдруг ты вдруг сам говоришь о Тибете. Человек, хорошо разбирающийся во всём. В политике, в религии, в истории. Человек, вроде как образованный, совсем не искушённый. Говоришь мне о том, о чём я думал, но совсем ни разу не говорил в течение дня. Как знак что ли.

— Мне кажется, вы накручиваете.

— Вовсе нет. Ты лучше расскажи мне. Понимаешь, может, я Тибета и боялся то только из-за того, что не знал его вовсе. Что я, обычный уральский мужик, проживший всю жизнь в своём городе, служа ему и зная только православную веру и трудности рабочего класса, могу знать о всех этих индийских и тибетских правилах жизни и легендах? Смешно же. Ведь он вот, прямо на границе с нашей империей, которой уже не существует. А всякая Америка, арабский мир, Европа, которые на другом конце нашего мира, кажутся культурно ближе мне. Объясни мне, как такое может быть?

— Весь мир поделен на две части. И это вовсе не Старый и Новый мир. Америка во многом часть Европы. Латинская Америка как огромный отросток Пиренейского полуострова. Северная Америка отросток Альбиона. Африка так и вовсе из-за своей отсталости уже давным-давно поглощена европейскими странами. Так что вот и получается, что на одной стороне Индия с Китаем, а по другую сторону европейская цивилизация, поработившая себе весь остальной мир. В своей сущности христиане и мусульмане не сильно отличаются между собой. Они своего рода откол друг от друга. Христиане стали реакцией на локальность иудаизма. Римская оккупация поработал евреев также, как в своё время это сделали египтяне. Любая структура, любая вера требует периодической реформации. Христиане стали этой самой реформой. И начали пусть распространения. Арабы же, вечно враждующие с евреями, в ответ на христианское господство создали свою веру, мало чем отличающуюся от иудаизма, если говорить сугубо о священных писаниях. Если взять Тору, Коран и Евангелие и сравнить их с индийскими священными писаниями, то сразу всё станет на место. В сравнении постигается истина. Рано или поздно люди поймут, что все эти годы наши предки по сути воевали из-за разницы перевода одной и тоже книжки.

— Так всё-таки, расскажи мне лучше про Тибет.

— В том то и дело, что вся моя занудность сейчас как никогда важна. Потому что мы с Вами сейчас находимся на пересечении всех мировых религий. С одной стороны у нас христиане, с другой мусульмане, с третей индуисты, а с четвёртой буддисты. Четыре принципиально разных взгляда на мироздание. Пройдёт ещё тысяча лет, а войны в Афганистане так и продолжатся. Потому что тот, кто держит Афганистан — держит центр мира. И именно те, кто здесь побывает, увидит настоящий облик божества. Кровопролитная война. Как новый вариант жертвоприношений. И неизвестно, осознанно его совершают лидеры всех наций. Или это такая невиданная воля Всевышего. Я не знаю.

— В Афганистане же вроде как никакой войны нет.

— Это сейчас. Они только-только обрели независимость от Великобритании. Не знаю, сколько Вам ещё отведено. Но уверен, поживём мы и увидим, что любая империя, стремящаяся к контролю над Афганистаном, спустя десяток лет начинает планомерно разлагаться. Как будто Боги обижаются на тех, кто возомнил взять что-то у них. Сколько не почитаешь Великих книг, любой император, объявляющий себя Богом, кончает страшной смертью. А так как сегодня империи представляют не императоры, а политические элиты, именно им и придётся расплачиваться за своё невежество. Сюда все приходили. Все кому только не было лень. И оставляли свой отпечаток культуры. Месопотамия, Македонцы, Рим, Арабы, Монголо-татары, Тимуриды, Британцы. Уверен, Советская Россия с идеями мировой революции их лидеров тоже доберётся до Афганистана рано или поздно, и тут-таки их будет ждать поражение. В эти горы можно приходить только за духовным учением. Но ни в коем случае не за войной. Хочешь завоеваний? Иди в любую часть света, где тебе будет удобно. Афганистан вне этого разделения. Здесь смыкаются все части старого мира.

— Так. И что? Какой вывод? Какое это имеет отношение к Тибету?

— Афганистан является одним из тех мест, в которое стекаются все известные нам учения. Несмотря на то, что эта страна является в основном исламской. Но как и первые христианские священники, во многом следующие иудаистским постулатам, они впитывали в себя практику и чужеродных верований. Многие афганские священники сегодня, несмотря на вполне конкретные проповеди, в частном порядке могут просветить о самых разнообразных ритуалах и традициях. Общался когда-нибудь раввином?

— Нет, а кто это?

— Раввин — это священник у иудеев. Каждый правоверный еврей должен каждую субботу посвящать Богу. Но священное писание, написанное в столь древние времена, имеет множество противоречий и полное отсутствие согласованности с современностью. Для этого и нужны раввины. Это чуть ли не самые умнейшие представители своей нации. Потому что иначе никак. Обычный человек, читая книгу, видит прямой смысл прочитанного, поэтому не может понять, что от него хочет эта самая книга. Должен быть эрудированный человек, хорошо разбирающийся в человеческой психологии, чтобы тот мог каждому отдельно взятому человеку объяснить так, как ему будет понятнее всего. Евреи в этом плане не единоличники. Все религии, которые имеют серьёзный отрыв от государства, являются приближёнными к народу. По этой же причине религии, имеющие государственную поддержку, нередко имеют в своём руководстве и среди персонала столько глупых и нелепых кадров. Это вполне простая и закономерная штука. И именно поэтому любой священник, вынужденный работать с народом непосредственно, а не навязывать веру при помоги единственного общественного института, имеющего право на насилие, должен быть в должной мере просвещённым. Многие имамы точно как раввины лишь на людях представляют пророками конкретной идеи. На самом же деле являются крайне любопытным и умными людьми. Поэтому не стоит удивляться тому, что за объяснениями о буддизме, например, вполне легко можно обратиться к имаму или раввину.

— Что-то ты мне уже накручиваешь. Можешь мне уже про Тибет рассказать или нет?

— Да, прости. Сильно отвлекаюсь. Просто я знаю одного человека, как раз-таки мусульманского священника, который знает о тибетских практиках реинкарнации и нетленного тела достаточно.

— Да? Можешь меня с ним свести?

— Конечно. Но только при полной уверенности того, что Вы действительно этого хотите.

— Если у меня возникнут сомнения, я навряд ли захочу лезть глубже после всех разъяснений.

— И то верно.



На следующее утро Илья Иванович проснулся у Алима, не помня, как уснул. Но того уже не было дома. Из-за чего гость чувствовал себя немного неловко.

Выйдя во двор, он обнаружил там хозяина вместе с Ванькой, о чём-то радостно разговаривающих.

— Илья Иванович! Вы проснулись! — обрадовался Ваня. — Я вчера весь вечер волновался.

— Да. Мы вчера с Алимом...

— Можете не рассказывать. Алим мне уже всё рассказал. Предупредил. Поэтому я был спокоен.

— Это славно.

Когда все втроём крепко позавтракали, Алим сказал:

— Ну что? Попытаем судьбу?

— В смысле? — спросил Илья Иванович.

— Вы же помните вчерашний разговор?

– Ну-у-у, в нём много, что было сказано, так что...

— В общем. Если хотите, можем попытать удачу сейчас.

Обычная ситуация, когда идея, казавшаяся с вечера гениальной, с утра воспринимается глупейшей. Илье Ивановичу было неловко за весь прошлый вечер, несмотря на то, что в течение его ничего преступного совершенно не было.

— Да ладно, не беспокойтесь, я же с Вами пойду, — сказал Алим.

— Ну, будь по-твоему.

— О чём вы вообще? — удивлённо спросил Ваня.



Вскоре вся компания уже была возле дома великого имама.

— Вы здесь подождите, а я схожу, — сказал Алим. — Скоро вернусь.

— Хорошо.

Долго парнишки не было. Порядка получаса. А когда вернулся, выглядел озадаченным, задумчивым.

— Что случилось? — спросил Ваня.

— Заходите, — обратился Алим к Илье Ивановичу. — Он ждёт Вас.

Когда Илья Иванович вошёл в дом к великому имаму, тот ждал его всё на том же месте, что и в прошлый раз.

— Здравствуйте, — сказал Илья Иванович.

— Что конкретно ты хочешь знать о буддистах?

— Что? Так Вы умеете говорить по-русски? Тогда к чему был весь этот маскарад с переводчиком?

— Чтобы вы могли говорить свободно. Не страшась, что от слов вам может достаться.

— Я и без этого особо не страшился.

— Не все люди, чувствуя себя пленниками, ведут себя одинаково. Мы думали о Вас в первую очередь. А уже потом о том, насколько сильно Вы отличаетесь от других. Так всё-таки, почему Вы вдруг заинтересовались Тибетом?

— Вчера вечером Алим рассказал мне про разные практики в Тибете. Сказал, что Вы можете мне рассказать о них поподробнее.

— Что тебя конкретно интересует?

— Мне Алим мельком рассказал  о реинкарнации и о нетленном теле. Это единственное, что я от него услышал. И больше ничего. Вот и хотелось бы узнать поподробнее, что к чему.

— У меня другой вопрос. С какой целью ты интересуешься?

— Это имеет значение.

— Да. Если ты интересуешься, чтобы просто утолить своё любопытство, то это просто трата времени для меня. Если же ты преследуешь какую-то цель, это другой разговор.

— Дело в том, что если эта практика действительно работает, если она действительно может помочь мне преодолеть временные барьеры, это серьёзно мне поможет.

— В чём?

— Когда пространство вокруг тебя закрыто со всех сторон, единственная траектория, по которой можно сбежать — время. И если это действительно работающая практика, то, пожалуйста, скажите мне как есть, и тогда у меня появится пятый путь.

— Ты так сильно ненавидишь настоящее? Почему ты думаешь, что в будущем всё будет лучше?

— Сейчас такое время. Действительно. Просто страшное время. Куда не глянь, везде плохо. Сейчас любая страна в страшном положении. Это какой-то общественный перелом. И неизвестно к чему он приведёт. Понятное дело, что будет перераспределение сил. И я уже вижу по новостям как американцы стремительно растут на общественных проблемах. Я не удивлюсь, увидев в будущем весь мир в качестве Соединённых Штатов Земли. Но даже это будет лучше этой непрекращающейся мировой войны. Да, формально основной противник побеждён. Но гляньте, люди до сих пор убивают друг друга на улицах городов. Мировая война просто перешла в мировую революцию. И я не хочу в этом участвовать. Что угодно, в любом мир, даже в котором победил коммунизм, но только не в процессе это мясорубки. Пожалуйста. Это просто отвратительно мне. Омерзительно. Гнусно.

— Я тебя понял. Подожди, мне нужно немножко подумать.

Илья Иванович покорно ждал порядка пятнадцати минут великого имама, пока тот невозмутимо сидел и размышлял, теребя свою бородку.

— Знаешь что? — вдруг сказал имам.

— Что? — прошептал Илья Иванович.

— Реинкарнация не по твоей части. Я в неё не верю. Это и практикой то никогда не было. Просто религиозное убеждение последователей Сиддхартха Гаутамы. Но как нередко бывает некоторые монахи могут позволить возомнить о себе что-то большее, чем то, на что они способны. Я с большим уважением отношусь к Далай-Ламе. Но не особо верю, что каждый из них является перерождением личности своего предшественника. Хотя идея, на мой взгляд интересная, хоть и кощунственная, если смотреть со стороны христианства и ислама. Странно, что ты вообще заговорил об этом. Если ты правоверный православный, то должен чтить возможность страдания, которое снисходит к тебе от Господа Бога. Почему же ты тогда спешишь избежать его, если это испытание веры?

— О великий имам, поверь мне, вот уже два года как никакой веры больше не существует. И не в моём сердце, а во всём мире.

— Да. Я знаю. Когда Ницше писал, что Бог умер и убили его люди, честно говоря, я раньше всегда воспринимал это иносказательно. Как критическое отношение к декаданству, ощущаемое в Европе конца прошлого века. Как страх, что Европа повторит опыт Римской империи, серьёзно пострадавшей от этого. Но сейчас смотрю на это всё иначе. Что нет никакого декаденса. И не было никогда. Что Бог не умер, а умирал, и вот, привет социалистические идеи, обществом убившие его окончательно. Знаешь, если бы не всё это, я отказал бы тебе в твоей просьбе даже без размышлений. Но что делать человеку, который не утратил веру во что-то Всевышнее, но потерял ту конкретную, которой следовал? Он своего рода стал ребёнком, потерявшим своих родителей. Сиротой, который в любом властном взрослом мужчине видит потенциального отца, а в заботливой женщине — мать.

После этих слов великий имам вновь замолчал и Илья Иванович покорно ждал, когда старец сам заговорит.

— Что ж, — вдруг сказал он. — Несмотря на все риски, пожалуй, практика нетленного тела тебе подойдёт куда лучше.

— А что это такое вообще?

— Как бы тебе проще объяснить то?

— Максимально просто, пожалуйста.

— Что ж, ну смотри. Любой тибетских буддистских монах, дойдя до определённой степени просвещения и святости, имея уже преклонный возраст, садится на определённую диету, которая значительно меняет структуру тела. Я не знаю как именно, в науке этой особо не разбираюсь, но когда бывал в Тибете, видал тех, которые на этих диетах сидели, и тех, кто при помощи их достигал нетленного тела. Со стороны выглядит это страшно. Состояние хуже, чем у заключённых в колониальной Африке. На самом деле это то ещё испытание, которое пройти способен на каждый. Да даже отважиться на него согласится далеко даже не каждый второй просвещённый монах. Это самое колоссальное испытание веры, которое я когда-либо видел. Правда. Не хочу пугать раньше времени. Но я на такое не решился бы.

— Но всё-таки.

— Ну, если но всё-таки, то тогда уж это не ко мне, а к самим тибетским монахам. Я могу лишь сказать, как и куда добираться. На своей памяти я знаю только одно поселение, где действительно практикуют подобное на регулярной основе. И вещь эта неоднозначная. Результат тебе гарантировать никто не будет. Это ты осознаешь?

— Да. Осознаю.

На этом и сошлось всё.

Получив всю необходимую информацию, вскоре Илья Иванович начал уже собираться.

— Илья Иванович, Вы уверены? — спросил Ваня.

— Ваня, ну как тут можно быть уверенным? Сколько мы с тобой уже в пути? Хотя бы на мгновения нас не покидали сомнения?

— Не знаю. Я всегда шёл за Вами без сомнений.

— Что? Без сомнений? А не ты ли ныл с каждой пройденной милею?

— А это, Илья Иванович, считайте, мой священник долг, если можно так выразиться, ввергать в Вас сомнения, чтобы проверить стойкость ваших убеждений.

— Вот оно что? Счёл полезным не поддерживать, а третировать? Насколько же ты себя важным тогда считаешь? А впрочем, можно полагать, как только во мне исчезнут сомнения, значит, мы явно пошли не по тому следу.

На следующие утро все трое, — Илья Иванович, Ваня и Алим, — отправились в Тибет.

— Эй, стоп, стоп, а мы что, пойдём пешком? — спросил Ваня.

— А ты чего ждал? — спросил Илья Иванович.

— Всё лошади на счету, — ответил Ване Алим. — Не говоря уже о том, что им не под силу преодолевать горные хребты. Особенно такие как Гималаях.

— Гималаи?! Мы что, отправляемся в Гималаи?

— А Тибет, по-твоему, где находится? — спросил Илья Иванович.

— Вот чёрт. Нам кранты, — Ваня схватился обеими руками за голову.

— Да успокойся ты, там же даже люди живут, и ничего.

— Люди? В Гималаях живут люди? Что за дикость?

— Поверь мне, Ваня, то как ты жил в России, для жителей Тибета тоже покажется дикостью. Собственно, кроме тебя, никто и не сомневался, что ты самый настоящий дикарь.

— Будет Вам, Илья Иванович.