Две небольшие мистификации

1.
За редким исключением, все начинающие писатели начинают с одного и того же: засылают свои творения в газеты и даже журналы.
    Я тоже засылал.
    Начинал я плохо; кажется, хуже всех. Но вначале не видишь начала.
    Естественно, я полагал, что ответы, прибывающие из всевозможных редакций, несправедливы и мои малооригинальные стихи стоят большего.
    Повторяю: стихи мои не были оригинальными. Ответы тоже: советовали читать классиков, подмечали, что рифма «хлеба — неба» — не открытие, предлагали искать своё лицо и т. д.
Вместо того чтобы читать классиков и искать неповторимое лицо, я нашёл в двухтомнике Твардовского несколько его ранних стихотворений и послал их в «Новый мир», редактором которого и был сам Александр Трифонович.
    Ответ пришёл скоро: литсотрудник С. Ильичёва советовала мне искать своё лицо и читать классиков и, между прочим, Александра Твардовского.
   Я написал главному редактору об этом курьёзе, прося не журить литсотрудницу. Умный Александр Трифонович, словно вовсе забыв о неприятной, казалось бы, для него мистификации, доброжелательно и не мелочно разобрал по косточкам мои стихи, вероятно, чтобы ободрить меня — хвалил некоторые вещи.
    Не стану приводить письма целиком, ограничусь концовкой:
    «…Ваш озорной приём с присылкой стихов главного редактора „Нового мира“ в редакцию и отклонение их литконсультантом С. Ильичёвой не должны всерьёз убеждать Вас в том, что якобы всё дело в том, кем стихи подписаны… и т. п.
Желаю успехов. Присылайте стихи, озоровать больше не следует».
    Я послал и впоследствии получил вёрстку стихов, которые, однако, опубликованы не были по причине, не зависящей от главного редактора.
    Но озоровать не бросил и совету Александра Трифоновича не внял. Возраст ещё был озорной.

2.
    В то время я был в дружеских отношениях с поэтом Александром Андреевым, который познакомил меня со своим отцом — замечательным русским поэтом Александром Прокофьевым. Мы часто ездили к нему в Комарово.
    Я рисовал Александра Андреевича, делал акварели его сада с беседкой, мы пили чай, читали стихи. Иногда Александр Андреевич с характерным, слегка бубняще-окающим, говором весело рассказывал о необычайно продуктивной неделе (написал шестнадцать стихотворений), о странном письме от незнакомого человека из Омска (просил семьдесят пять рублей взаймы). Глаза его гасли, грустнели, когда поделился однажды, как в Москве пришлось ему хлопотать о предоставлении квартиры сестре Есенина — Александре Александровне.
    Однако не собираюсь я сейчас делиться воспоминаниями о самобытном советском поэте. Это предмет иных страниц.
    Как-то я набрался духа и показал Александру Андреевичу письмо Твардовского, поведал об «озорстве».
    — Прав Саша, — категорически отрезал Прокофьев. — Главное, чтоб стихи были крепкие, а кто подписал их — это дело двадцать девятое…
    — Согласен, Александр Андреевич. Только для публикации частенько очень важно не «что», а «кто».
    —Чушь собачья… Выбрось из головы…
    Но я не выбросил. И опять решил «созоровать».
    Когда уезжали мы из Комарово, Прокофьев передал сыну подборку стихов для «Звезды». Туда мы и вложили два моих стихотворения, конечно, без подписи автора, то есть — без моей подписи.
Отделом поэзии «Звезды» заведовал в то время человек большой поэтической культуры — Николай Леопольдович Браун. Не знаю, почему он не заметил инородной вставки; скорей всего, не тщательно ознакомился с подборкой своего именитого друга.
    Довольно скоро, через того же Александра Андреева, была передана вёрстка для Прокофьева, где в соседстве с его стихами, к величайшему моему ликованию и изумлению, находились и два моих опуса.
    Конечно, прибыв в Комарово, я «рассекретился», впрочем, не без страха.
    Александр Андреевич не рассердился. Наоборот — рассмеялся и слегка пожурил Николая Леопольдовича Брауна. (Кстати, в записке к нему, прося убрать два стихотворения, он меня не выдал, а объяснил, что они нужны для другого цикла.)
    — Вот видите, — победно заорал я, — дело не в «что», а в «кто»! В первый раз стихи были крепкие (похвалил сам Твардовский), а подпись — моя. Теперь подпись крепкая, а стихи — мои. И ведь чуть-чуть не опубликовали…
    — Чуть-чуть не считается, — отмахнулся Прокофьев, пробегая глазами по строчкам моих стихотворений. — А ничего, можно печатать под собственной фамилией…
 
    Прошло время. Не сразу я осознал слова Твардовского и Прокофьева, не сразу ощутил их нутром и они стали моими словами. Не сразу понял, что если произведения молодого автора кто-либо путает с произведением большого мастера, то это печаль молодых литераторов, а не мастеров. Это свидетельство безликости, безголосости, подражательства.
    Голос органически-самобытного художника трудно с кем-то другим спутать, хотя ему можно умело подражать, порой и бессознательно.
    Стиль и слово оригинального, то есть настоящего, поэта узнаваемы, как и само лицо, которое распознаёшь и в мудрёном гриме.