Холостяк

               
  Вот и сбылась детская мечта Семена. Скопив денег и продав доставшееся ему по наследству жилье в провинциальном городке, он устремился в южную сторону и не долго думая купил домик на берегу шумящего, пахнущего йодом и свежестью моря.
  И потекли своим чередом быстрые, наполненные каким-то новым светом, дни. Хозяин обжился, наладил нехитрый быт. Радовали и непыльная работенка, и теплые соседские знакомства, и улыбки красавиц-южанок, щедро раздаваемые новоселу. А главное, рядом плескалась, обнимала берег, играя с галечным драже, бескрайняя стихия. Бывший сибиряк распахивал широкие рамы и с удовольствием слушал,как за окном сытым котярой нежно мурчит прибой.
  Вечерами Семен часто шел гулять вдоль залива.
Перешептывались, катились тихие волны у причала, принося на сушу узорчатые ракушки, рыжие водоросли да обкатанные водой белые коряги.
  Семен сразу после переезда завел себе привычку во время прогулок подбирать никому не нужные выброшенные на берег штуковины. Он долго вертел их в руках, отряхивая от сора, а после клал в старый матерчатый рюкзак.  Попадалось много чего интересного: обломки веток, похожие на птиц и зверей, монеты разных времен, и даже как-то подвернулась под руку старинная туфелька, принесенная летним штормом.
 Так что дома скопилась целая коллекция из морских трофеев.
  Впрочем, не только  глупые безделушки занимали Семена. Недавно приобретенное хозяйство требовало много времени и сил.
  Не откладывая дел в долгий ящик, вскоре привел он в порядок собственное жилье, так что внутри  заблестело, заиграло бликами, разнося запахи эмульсии и мыла, пространство, обзавелся добротной мебелью, а после занялся обширным подворьем.
 Там у высоких стен густо шелестел, тянулся тяжелыми кронами заброшенный сад.
   Владелец подрезал старые ветки, начертил узкие дорожки вдоль грядок. И вот уже зеленые листья яблонь, волнуясь, плыли под небом, саженцы черешни пронзали теплую синь, а у изгороди пенилась, горьковато пахла сирень, зазывая белыми варежками в гости.
  В общем, все, казалось, шло как нельзя лучше, осталось только привести в дом молодую хозяйку, и тогда уж точно, жизнь была бы полной чашей.
 
  Однако в один из весенних дней, в какой именно Семен уже не припоминал, случилась с ним странная перемена. Что именно изменилось в нем или в окружающем его воздухе, объяснить он не мог. Все казалось таким, как раньше и все же другим. В задумчивости и недоумении стоял теперь хозяин дома посреди светлой убранной комнаты, смотрел на крепкие стены своего жилища, а внутри ощущал холодную пустоту.
  Отчего поселилось в Семене это тоскливое чувство, он и сам не мог понять, но с тех пор какая-то неведомая сила гнала его прочь ближе к прибою, гулко катившему к  ногам пенные сугробы. Снова спешил Семен к сизому берегу, глядел в бескрайнюю прохладную даль и не мог надышаться свежим ветром.
 
  Бежали дни, солнце старательно прогрело глубокие с тяжелой синевой воды, и на побережье развернулась оживленная рыбалка.
  Проснувшись пораньше, шагал Семен по мокрой гальке к причалу, так что скрипели под резиновыми сапогами мелкие черные камушки.
  Утренний воздух дробился капельками тумана, ноздри приятно щекотало от запаха соли и можжевельника. Семен отомкнул цепь, оттолкнул небольшую весельную лодку от каменистой кромки и ялик медленно вошел в воду.
  И чем дальше уходил рыбак в бескрайнюю ширь, тем легче становилось в груди, отступала, выветривалась из сердца застоявшаяся за ночь тоска.
А он все плыл и плыл, лишь вязкая тишина всхлипывала от ударов весел и, будто дорожки по винилу, разбегались круги.
 Преодолев метров триста, Семен неторопливо разложил снасти. Открыв баночку с кусочками рыбы, насадил наживку на крючок и забросил подальше за борт.
   Поплавок то и дело двигался по глади, и на удочку вскоре попалось несколько крупных кефалей. А потом все затихло. Рыбак прикрыл веки.
  Хорошо было лежать ему на палубе с удочкой и воображать, как огромная молчаливая рыба плавает в глубине. «Наверняка, знает она о многом, и про него, Семена, и про его странную тоску и как можно навсегда одолеть ее», - плыло в голове сквозь подступающую дремоту.

  Вдалеке что-то охнуло, по голубоватой пленке пробежала неровная дрожь.  И буквально через пару секунд из набухших туч обрушился холодный ливень.
  Лодку качнул резкий порыв. Семен, не дожидаясь шторма, засобирался в обратный путь. В это время сильно ударило в борт, едкими брызгами ослепило глаза. Рыбак вытер лицо пятерней и повернулся в сторону дома.
  Привычный пейзаж теперь выглядел незнакомо. Берег казался необжитым: не было частных домиков, вереницей спускающихся со склона, куда-то исчезли волнорез из каменных глыб и уютное прибрежное кафе.   
  Лишь маяк стоял на прежнем месте, но башня, в которой загорался сигнал, изменилась. Застигнутый непогодой вспомнил, что видел точно такую же на снимке, напечатанном в местной газетенке с пояснительной надписью «Постройки начала двадцатого века».
  Свист и скрежет заставили Семена обернуться в другую сторону. Чуть поодаль в эпицентре внезапно начавшегося шторма захлебывалась небольшая прогулочная яхта. Несколько испуганных пассажиров, одетых по старинной моде, сгрудились на ее борту. Среди них плакала и металась в отчаянье девушка. Юное бледное лицо, то возникало, то таяло в черной буре.
  Суденышко тщетно пыталось выплыть. Волны же, оскалившись, устремляли за ним. И вот одна, водяная громадина выше всех подняла сутулую спину и обрушилась на парусник.
  Море скользкими когтями вцепилось в него, разгрызая разбитые доски, словно кости, облизываясь и брызжа слюной.  Сквозь рев непогоды послышался девичий крик. Еще несколько мгновений, будто голос чайки, витал он во мраке.

  Семен открыл глаза.  Море было спокойным. Он вовремя отошел от дремы, потому что в этот момент над серебряной гладью дернулось удило. Проснувшийся тут же натянул леску и подсек жирную, словно светящуюся изнутри кефаль. Сняв с крючка, Семен хотел положить ее на дно лодки, но остановился и, как будто пытаясь что-то понять, долго смотрел в глаза задыхающейся рыбы.

Летели дни, а в груди Семена все больше разрасталась, терзала, как прибой скалистые берега, непонятная горечь.
- Это все от одиночества, - вздыхал  бедолага, и вскоре решил обзавестись семьей,   чтоб не звенела больше пустота меж высоких стен, как монета в жестяном ведре. - Согреется дом от женских глаз, рассыпется по комнатам искрами детский смех, вот и полегчает на душе. Найду себе ладную кубаночку, женюсь – сразу выйдет дурь из башки.
  Только оказалось не так все просто.  Местные девицы хоть и заглядывались на Семена, но одарив мимолетной лаской, после исчезали, уносились дальше, словно стайки разноцветных рыб. Ни одна не задерживалась надолго,  будто какая-то неведомая сила отталкивала, гнала их прочь от завидного жениха.
  Вот уже задул октябрьский ветер, пролетели теплые дни, а в судьбе Семена не происходило никаких изменений.
  Нехотя возвращался он к себе с пустынного пляжа, грустно сидел на скамье,
глядя, как тлеет сквозь облетевший орешник осеннее солнце.
И на всем его некогда ухоженном участке появился налет серой безысходности, и дом и сад теперь производили впечатление чего-то призрачного и зыбкого. Вот-вот и сметет их порывом норд-оста, как куст без корней, унесет перекати-полем неизвестно куда.
  Особенно тяжело становилось Семену с приходом темноты, когда осколки ночи стеклом корябали сердце, опустошала, вытягивала последнюю надежду бесснежная холодная даль.

  Вдруг Семен исчез. Стали гадать в округе, куда же подевался новый сосед, то ли сгинул под темными волнами, то ли уехал по срочным делам,  никому не сказав не слова.
 Прошло несколько недель, и однажды пустой дом снова ожил, вернулся Семен да не один. Привез с собой из родной Сибири красавицу-невесту.
  Парочка сразу же решила пройтись вдоль залива.
Сошла мертвецкая бледность с лица Семена, живо заблестели, прояснившись от мрачной мути глаза.
  Двое сидели, обнявшись, у причала. Смех любимой, зазвенев, просЫпался в усталые воды – лишь еле слышным тяжелым вздохом ответила ему глубина.
  После свернули в город, утопающий в полуденных лучах. Семен махал знакомым рукой, по-детски хвастался статной улыбчивой Татьяной, так звали его сибирячку.
  Незаметно промелькнул наполненный событиями день.
    На утро в растерянности сидел Семен, сжав кулаками голову, в которой пекло и шумело, словно в кипящем сосуде. Смотрел, как его ненаглядная быстро пакует вещи, собираясь в обратный путь.
Так и умчалась, ничего не объяснив, а бывший жених все еще не мог выйти из оцепенения, не зная в чем его вина и куда теперь деваться.
 В это время Татьяна тряслась в  поезде, не видя ничего перед собой, сжимая дрожащими пальцами отпитую рюмку с коньяком. Снова и снова поднимались в памяти обрывки ушедших суток. Вспоминала, как Семен водил по прохладным, еще не топленым комнатам, как болтали вдвоем под редеющей сенью плодовых деревьев, как перебирала  смешную коллекцию, показанную женихом. Там среди веточек и морских камушков хранил он старинную женскую туфлю, вынесенную прибоем и подобранную когда-то на пляже, с небольшим каблучком, сшитую из кожи, цвет которой, сильно изменился от впитавшейся в материал соли.
  Девица повертела в руках затертый, покрытый ракушками, как осиными сотами, предмет и торопливо положила на место.
  По-южному быстро стемнело. Влюбленные легли спать. Татьяна ворочалась, задыхаясь, металась по постели, как рыба на песке. Чудилось, что тянуло на дно, под толщу изумрудной влаги. Проснулась в холодном поту, будто и, правда, в студеное море нырнула.
  Когда открыла глаза, перед собой девушку увидела – прозрачное лицо с синевой, стояла та в одной туфельке, с рук и платья капало, а в глазах плескалась вода.
Вцепилась утопленница скользкими пальцами в волосы невесты, отчаянно прошелестела:
- Ух-ходи-и…ух-ходи-и…

  Кое-как дождавшись рассвета, собрала приЕзжая чемоданы и укатила подальше от этих мест.

  На склонах трясло от ветра, знобило разросшуюся осоку. Чайки белыми бугорками качались вдали. Море плескалось, перебирало толстыми губами волн, словно пытаясь что-то сказать. Таинственное, опасное, зовущее.
  Семен долго смотрел на непроницаемую рябую поверхность,
потом бросился с высокого утеса  и, ударившись о скалистый выступ виском,  камнем ушел на дно.
  Метнулась в глубину густая тень, обняла рыбака водорослями, прижалась прохладной водой, прикасаясь к губам прозрачным плавником.
  Лежал Семен с красноватой точкой над левой бровью, впитывая соленую муть, покрывался мягкой травой.
  А над телом волновалось и шептало, что теперь он навеки ее, что никому теперь она его не отдаст.