Анализ рассказа В. В. Набокова Облако, озеро, башн

От 15.09.1938

Министру просвещения П.А. Тюркину

Об одном эмигранте

Уважаемый Павел Анатольевич, уведомляю Вас, что даже в не советской стороне появился яростный попутчик коммунизма. Имя ему Владимир Набоков. В рассказе "Облако, озеро, башня" писатель умело критикует буржуазных немцев, играя с читателем, шокируя необычностью ситуации, что обычно присуще, как Вы прекрасно знаете, новелле. Линейная же архитектоника открывается обширной панорамой, где животные и явления неживого намного больше похожи на людей, чем сами немцы : "воробьи не унывают", "личико часов". Природа здесь уникальна, в отличие от людей. Все попутчики, кроме Василия Ивановича, простого работника, лишнего среди этого устрашающего безымянного "животного царства", который совершенно в это общество не вписывается: поездка ему навязана (не перестаю удивляться тому, что в Германии даже выехать куда-то свободно нельзя, бюрократизм немцев дошёл до необходимости "свидетельства о невыезде из города на летнее время", а общество увеспоездок выглядит жалкой пародией по сравнению с нашими ревтребуналами и наркомпросом), петь герой не умеет; провизия и та не делится с едой остальной компании, а любимый русский огурец признан несъедобным и безжалостно выброшен в окошко. Конечно, герой не лишён и слабостей отечественной интеллигенции: неотделимостью от природы в "воспоминании любви, переодетом лугом", "волнением, возбуждаемым в нём лучшими произведениями русской поэзии", романтической безвыходной любовью. Художественная натура героя проявляется также в живописных описаниях насилия ("набросала в воздухе начало оплеухи") и в метафоричных обломках прошлого: "навязанная ему судьбой в открытом платье", "деревья появлялись партиями (прямо какие-то заключённые немецких концлагерей, а не деревья), показывая новые моды", будто дворянки на светском рауте. Кстати говоря, не удерживается от минутных слабостей и сам нарратор, несколько раз восклицающий в лирических отступлениях "любовь моя". Чувственные тонкости увлекли меня, однако теперь продолжим. Василий Иванович всё же не заслуживает грозы, предчувствие которой просматривалось уже в аллитерации на ш и р, звучащей в самих именах попутчиков : Шрам, Шульц, Грета и продолженной в характеристике персонажей буквами щ и ц : "петушиный", "чудовищный". И все они вместе, вместе, вместе (слова "вместе с добрыми людьми" звучат жестокой насмешкой над будущностью нашего бедного соотечественника), по двое (вот уж где "каждой твари по паре") и не зря исковеркана строка "Silentium" Тютчева: "Мы слизь. Реченная есть ложь.". Коллектив попутчиков, цели которого не ясны, не менее точно характеризует первое слово, не принадлежащее Василию Ивановичу - "пацлуй" - и то опошленное неправильным произношением. Такие товарищи во главе с петушиного вида "специальным подогревателем", без которого они и восхититься ничем не могут, развлекаются "пудовыми шутками" и сомнительными по оригинальности песнями. "Километр за километром,\Ми-ре-до и до-ре-ми" - сплошь повторы, исход которых ясен. В конфликт с этой ясностью вступает название: Озеро, облако - понятный ассонанс на о, оба слова какой гласной начались, той и закончились, а вот "башня", как герой и его представления о счастье, выпадает из стройного ряда. Василий Иванович не может спокойно двигаться "каруселью". В нём бушует внутренний конфликт, который выражен в первом, на чём можно без последствий выместить злость от бесконечного движения по кругу, на хлебе, тоже круглом: "До чего я тебя ненавижу, насущный!". Герой пытается уверить себя, что поездка именно то, чего он хочет и паровоз, фрагмент хронотопа, ведёт Василия Ивановича в правильном направлении, но его ужас сливается с лихорадочным ходом паровой машины и даже не различишь сразу, о ком идёт речь в начале поездки: " Паровоз, шибко-шибко работая локтями, бежал сосновым лесом..., и понимая ещё только смутно в чушь и ужас своего положения, и пожалуй, пытаясь уговорить себя, что всё очень мило, Василий Иванович ухитрялся наслаждаться мимолётными дарами дороги.". Образ паровоза противопоставлен образу старого снимка с деревенскими школьниками, у которых ещё есть надежда на светлое будущее, но над будущем крайнего мальчика поставлен крест - теперь он движется по кругу, повсюду высматривая символичные отголоски того мира: "синяя сырость оврага" (ох, и сколько же было синего в этом Серебряном веке : в синий плащ заворачивал бывших возлюбленных А.А. Блок, свои предпочтения девушке в голубом отдавал и Есенин), и наконец Василий Иванович отходит от общества попутчиков, этого "сборного, мягкого, многорукого существа", налезавшего на него со всех сторон, заставившего нашего соотечественника съесть (!) окурок, и, наконец, приходит в свой рай, на который почти не надеялся, о котором "как-то вполгрёзы" думал. Там и дорогое сердцу синее озеро, и башня (мечта поэта, а не башня, хоть и чёрная) высится "из дактиля в дактиль", и старик, который (наконец-то!) плохо изъясняется по-немецки и не понимает по-русски, будучи неотделим от привычного уже "языка быта" - впечатление от пейзажа и знание о гостевой комнате привело к сорвавшемуся поневоле : "Знаете, я сниму её на всю жизнь". А комната была самая обычная: " с красным полом, с ромашками, намалёванными на белых стенах...— но из окошка было ясно видно озеро с облаком и башней, в неподвижном и совершенном сочетании счастья" (цвета триколора старой России - ещё одна маленькая слабость из прошлого). В этом домике становится реальным синий костюм и её фотография (почти что она сама), потому Василий Иванович отказывается продолжать бесцельный путь, подчёркивая свою решительность эпифорой: "Я дальше не еду. Никуда не еду.", что заставило улыбку предводителя полинять раньше сезона и если раньше на него смотрели глаза одного из попутчиков лишь "без блеска" ("лучистые глаза" княжны Марьи затмевает их одним напоминанием), то теперь взгляд нашего соотечественника встречается с "каменными глазами" специального подогревателя. Оставшаяся за спиной ропчущая чаша бездейственно чернеет, предвосхищая "приглашение на казнь". "Превеселое" избиение довело героя до увольнения, а дальнейшие следы Василия Ивановича теряются.
Итак, пока у нацистов всё репрессии, репрессии и репрессии, русский (и советский делом) человек пытается достичь "дрожащего счастья", но влияние враждебно настроенной капиталистической среды подавляет в нём самое стремление к лучшему миру. Надежда, подорванная чужбиной, не оставляет сил быть человеком.

В связи со всем вышесказанным предлагаю опубликовать набоковский рассказ, который поднимет дух рабочих (не в пример "Котловану" Платонова), в одной из наших газет.

С уважением,

Посол СССР в Германии Алексей Фёдорович Мерекалов




В публикации отказать.
Посла из Германии отослать.

И. В. Сталин