Командировка

– Пончик влетел в кадр, – грустно сказал инженер и посмотрел на меня.

– Бывает..., – неопределенно ответил я, – сейчас время такое, свезет так свезет...

Директор, с самого утра пребывал в каком-то возбужденном состоянии. Он неотлучно находился при главном инженере и безостановочно пил кофе, бегал из угла в угол.
 
Услышав мои слова, он хохотнул каким-то не своим, высоким голосом и стал нервно расстегивать и застегивать верхние пуговицы темно-зеленого пиджака.

–  Тридцать? – спросил я, – торговаться  не пробовал? Ну, знакомых, там, искать?

– Да нет, не за пьянку, – поморщился инженер и устало махнул рукой. Видно было что ему не до этого. У инженера рожала жена в местной больнице.

– Он и вправду снялся, – сказал директор, пробегая мимо меня с папиросой в зубах. Предъявляй Женя.

– На вот, – неопределенно сказал инженер, протягивая мне лист бумаги.
На листе была распечатано черно-белое изображение, довольно плохого качества.

– Это в день отправки, – пояснил директор, тыкая двумя пальцами с зажатою, дымящейся сигаретой, в бумагу.

На фотографии было выставлено на показ наше оборудование, перед отгрузкой. И с правого краю, понизу, в самом деле было видно нечто. Расплывчатое, на снимке, лицо выглядывало из-под ножек упаковочной печи.

– А что это он там делал? – спросил директор, обращаясь к инженеру.

Инженер только неопределенно развел руки в стороны и вопросительно посмотрел на меня.

– Кто знает? – не сразу ответил я, – кругом одни загадки...

Директор посмотрел на меня и глупо улыбнулся, не зная что ответить. Потом уселся в кожаное кресло инженера и порывшись в карманах достал зажигалку. Чиркнув два раза и посмотрев как горит и тухнет маленький огонек, он сказал каким-то не своим голосом:

– Она хочет этого мужика...

– Ну это еще бабка надвое сказала, – заметил я, – много кто чего хочет... А, собственно, кто это «она».

– Госпожа Сто****ова, – устало проговорил инженер.

– Да уж, теперь не отвертится! – впервые мелькнуло у меня тогда в голове.

– Глупая история, – засмеялся директор, – в самом деле, по письму готовности, мы обязаны предоставить оборудование, обозначенное на фотографии.

– То есть вопрос теперь ставится так – является ли Пончик оборудованием или нет? – уточнил я.

– Кто его знает? – замялся инженер.

– Сейчас проверим, – сказал директор и набрал телефон начальницы кадров.

– Здравствуйте, отдел кадров, – пропел молодой, женский голосок на том конце провода.

– Так, Вика, – задумчиво проговорил директор, – что там с Пончиком?

– Не поняла вас Аскольд Леонардович. Какой еще помпончик? Сейчас я сведения...

– Ну этот, – поморщился директор, крутя папироску в руке и смотря перед собою, – Пуховый, Одуванчик, как его там? – он вопросительно посмотрел на меня и инженера, но мы только покачали головами.

– Короче этот, –  нетерпеливо сказал в трубку Аскольд Леонардович, – ну этот..., трое их там таких,  забыл кароче, Вобляр, Барсик, Тонированный, Кузя,  Антошка-слесарь и ОН...

– Подождите-подождите, – заметила Вика, – Аскольд Леонардыч, Антошка-слесарь он не с ними, он с Лягухой и Филей в филиал перевелся.

– Умник, – веско вставил инженер.

– Погоди, погоди, ладно, ладно, – директор бросил сигарету в ведро, – ты вот мне скажи. Скажи мне, что такое этот... Одуванчик? Оборудование или мартышка?


– Нууу незнаааю, – протянула Вика, – Прямо так и сразу определись. Наверное оборудование, только не такое. Нет! Ну как у нас, ну вы поняли.... А такое, как на вытяжку, как в Корее, на котором духи делают... из собак...

– Хм, интересно..., ладно, я тебе еще..., потом.

– Нет, – сказал инженер подумав, – оборудованием он быть не может – у него срока годности нету.

– У наших, советских токарных станков, тоже срока годности нет, – заметил директор. – Тут не то, совсем не то.

– Не отвертится! Нет-нет! – крутилось у меня в голове страшная мысль.

– Значит вопрос стоит так, – заключил директор – «каким образом Пончик окажется у нее».

– А может не надо, а? – уныло спросил я, – такие сложности, отвечать потом! Это скользкое дело. Может обойдется эта... королева. А?

– Богиня, – заметил инженер и поднял палец вверх.

Директор посмотрел на его поднятый кверху палец, вздохнул и громко сказал расправляя плечи:

– Куда там!

– Но! – заметил я, – катилась бы она лесом, много кто чего хочет.

Директор только покачал головой.

– Есть письмо, – кивнул головой инженер.

 – Да-да-да, – подтвердил директор, – в ее письме Пончик обозначен не иначе как «неотъемлемая» единица технического процесса».

– То есть составная часть технологии производства, – заметил Инженер.

– ЕЕ производства.

– Ну это уже, – коммерческая тайна, – заметил директор.

– А можем ли мы? – поинтересовался я, – ведь Пончик наверняка на балансе производства стоит. И перевести основные средства предприятия по грешным желаниям этой... королевы мы не можем.

– Можем, – сказал директор и чиркнул зажигалкой, – г-жа Сто****ова выкупила у нас разом три линии. И еще готова на пять...

– Куда же она их? – с удивлением спросил я? – куда ей! Опростается! Потеряется!

 У нас за весь прошлый год всего одну линию купили. Так, по одному станку дергают.

– Учись пионер, – засмеялся директор и весело посмотрел на меня.

– А впереди очередной кризис,  работы ноль, – сказал инженер.

– Ладно, – директор в своей манере вскочил и стал бегать по кабинету, – вот что, дай закурить Женя, вот что. Ты сейчас иди,  – он остановился и пристально поглядел на меня.

И ОТОРВИСЬ по этому парню.

Стал я искать это существо. И первый мне на глаза попался Малютка. Попался возле токарного станка.

– Аааа, – дебил этот, – сразу сказал он.

 – Это еще почему ты такой быстрый?

– Подгадил он. Всю рыбалку испортил. Мотыля купил на троих и пропал. Так и не поехали в Жилик. Куда без мотыля.

– Сам ты дебил Малютка, – перебил из-за станка Алексей Викторович, – там на ручейника лучше клюет. А ты кого? – посмотрел он на меня.

– Да этого..., Одуванчика.

– Одуванчика, – задумался он, – нет, это не он. Какого ему еще мотыля! Ему бутылку. Это ты имеешь в виду Цвета. Цвет в термичке работает. Он сегодня выходной. Иди-ка поговори с Сережкой.

Пошел я в термичку. За грязными, закопченными каленым маслом, шкафами, прятался тот самый Сережка – здоровый мужик.

– Аааа, – сказал он выслушав меня, – и какого хрена он под печку полез. Пьяный поди закатился. Станется с него. Два дня выхожу не в свой день. Ну сколько можно! Слышишь меня! Сколько так можно! Вы задолбали! Задолбали графиками своими. Этот еще в запой ушел!

Он стал напирать на меня, дышать чесноком в лицо. Орать. Я кивал, соглашался, а сам потихоньку пятился назад, к двери, к коридорчику.

В темном коридорчике показалась грузная фигура Митрия Иваныча.

– Свинья! – неодобрительно сказал он, посмотрев распечатку.

– Какая же свинья? Гуманоид или... оборудование...

– А я говорю – свинья!

Он кинул мне обратно бумажку и грузно, переваливаясь с ноги на ногу пошел дальше:

– Ишь ты! Выскочить захотел, сопляк!

Я двинулся дальше. Возле склада заготовок был узкий, потаенный проход. И в нем кто-то шуршал.

– Еухуйеуеу!

Послышалось из темноты. Мне показалось что в полумгле кто-то подпрыгивает на месте, не забывая, раз за разом, ударять ногою об ногу.

Оказался Антошка-слесарь собственной персоной.

– Так, вот что, – тихо, но настойчиво сказал я, – поди-ка сюда.

– Цвета видел?

– Аааа, этот что ли...

– Печку он паковал?

Антошка  посмотрел на меня, как на дурака:

– Да-ну-что-ты-брось... Какой паковал?

 Где работа его нет. Дома его тетка изобьет ведром,  глядишь – полторы грядки вскопает. Заезд в гараж у него перекопанный три года стоит.

– Так кто же это?

– Да не знаю, там эти вроде крутились картонщики.

– Это с картонного склада?

Антошка снова поглядел на меня как на дурака:

– Да-ну-что-ты-брось, склада...

Хэх! Тот картон - фуфло, понял? А прикрываются охраной, им с каждого пойманного на проходной - премия. А живут воровством, цветной металл, материальчик, то, се... Водитель крана с ними. Только я тебе – ничего. Молчок, понял?

– Ну и кто же это?

– Ну..., есть там такой один чингачгукер полевой...

А величается среди охранников Леопардом.

– Что он? Покладист? Готов к подвигу?

– Да-ну-что-ты-брось...

Это знаешь, такой..., фрукт...

– Зверюга? На вроде Сережки?

– Нет, этот вроде бы больше по кошкам.  Я не удивлюсь если он отколол номер.

– Ну вот смотри номер, – я показал ему распечатку.

– Да уж..., в десяточку...

– И что же это, как думаешь?

– Как что? Кошачья дискотека.

– А он?

– А он на ней танцует.

– Таааак, – сказал я и отошел в сторону. А потом уже, убираясь восвояси, немного пройдя по коридору и воровато обернувшись по сторонам, неожиданно сам для себя подпрыгнул на ходу, ударяя нога об ногу:

– Еухуйеуеу!

К вечеру выяснилась и настоящая фамилия этого Одуванчика – Голицын. А   работал он на плазменной резке. Приходила Вика и обозначила что на балансе предприятия он не стоит.

И значить делать мы с ним могли все что угодно.

Итак свершилось.

Первая очередь оборудования, а именно линия розлива, со своим неотлучным "наладчиком" поспешила к своей новой госпоже. Мы глубоко выдохнули, разрешив это, во многих смыслах, хлопотное дело. Тем более была приятна, поступившая сразу и без каких-либо проволочек солидная оплата (проведенная после демонстрации фотографии самого Голицина в рабочем состоянии).


 Пошли дела по изготовлению оборудования. Началась работа. Так прошло около полугода. Все было вроде как тихо. Голицын ловко прятался от нас, под юбкой Г-жи Сто****овой и себя не проявлял.


 Однажды в понедельник, мимо офиса, в наглую, проходил подвыпивший Антошка и задержавшись на мне взглядом крикнул:

– Потемкин твой приехал. Иди лови.

И в самом деле. Неожиданно для всех, Голицин объявился на своем рабочем месте. Слесаря подступали к нему. С ухмылочками вытягивали правду про "это самое", интересовались оплатой. На контрасте с нашим предприятием, по старинной привычке принимались орать что "махнут рукой", и что "ну ее всю на ...".

Голицин держался молодцом. Не финтил перед толпой и не терялся. Что там делала с ним госпожа Сто****ова, так и осталось невыясненным. Но он приехал от нее уже несколько «иной».

 Это был высокий, суховатый брюнет, несколько бледный. Глаза его темные были как бы хоть и немного испуганны, но временами в них загорался смех и удивление.


– О! Привет! – свободно, в своей манере попытался поприветствовать его я и отвесить пинка, легкого, шуточного, конечно, под зад.

Но Голицын от поджопника как-то очень ловко увернулся, уйдя вправо и остановившись на месте смерил меня взглядом, после чего как-то удивленно покачал головой и пошел восвояси, прорвав кольцо слесарей.


Конечно же, сразу после его появления, по заводу поползли грязные слухи. Мужики посмеивались и говорили, что Сто****ова эта – что надо и что гужевался с ней Голицын не зря. И вообще он не так прост как казался. Но все это были, скорее всего выдумки, правду же никто не знал.

Прошло еще несколько недель и вот, пробегая по цеху, заметил я Малютку и тот недовольно сказал мне:

– Командировачный-то..., вишь, в разнос пошел.

– Да?

– Хочет оплату за переработки.

– Ну, – замялся я, – боясь, что и Малютка тоже захочет.

– Научился вишь... поди. А что там у НЕЕ получше говорят?

– Не знаю, – буркнул я и побежал дальше.

– Этого видал? – крикнул, покрывая рев станка Алексей Викторович, когда я пробегал мимо.

– Нет.

– Он, говорят, вредность себе выбил, работает-то на плазме.

Я пожал плечами и пошел дальше. Возле термички, на лавочке сидел тот самый Цвет,  мужик под стать своему сменщику, только вроде бы еще здоровее.

– Привет! – крикнул я ему.

Он заулыбался, медленно поднялся с лавки и забирая мою руку в свою и дыша перегаром принялся толковать мне свою теорию:

– Видно всем нам таперь крышка. Вон, Сережка, говорит, ребята лыжи навострили.

Я поскорее отделался от него и побежал дальше. Было восьмое марта и надо было что-то решать с подарками для наших, немногочисленных дам.

 Я побежал наверх, посоветоваться с Виктором Сергеевичем, но по пути рядом с обширными раздевалками послышался шум.

Внутри был народ. Праздник начинался. С интересом я заглянул внутрь и к своему большому удивлению увидел Голицина. Он стоял в окружение нескольких цеховых девушек и говорил необыкновенные вещи. Слова его галантные и вежливые, полные ловких, льстивых оборотов были неслыханны здесь. Женщины стояли разинув рты, а мужчины, уже подгулявшие не по одному разу, со злобными усмешками.

Как выяснилось уже потом мужики не раз приглашали Голицына расставить точки над «и», дать, так сказать, мастер класс, развеять туман. Намекали на скорую расправу, если он в очередной раз прокатит их и не расскажет о своих тайных, наработанных в командировке, техниках.

И их мечты сбылись. В рамках празднования 8 марта, Голицын поздравил женщин.

 Народу собралось много и с огромным перевесом в сторону мужчин. Были они уже порядком выпивши, так, как, застоявшись в ожидании веселия и разгула в своих трудовых стойлах, пьянку начали еще с утра, путешествуя по одному и по два в раздевалку.

– Ну давай, тапереча «сикрет», – пьяно заорал роковой Антошка.

В ответ на его слова, Голицын только рассмеялся и поцеловав одну из подвернувшихся девушек, пошел к выходу.

– Ээх! – тут же послышался разочарованный вздох в толпе.

Тем временем, веселие начинало принимать размах, пластиковые стаканчики были уже не по разу налиты и опустошены. Дым стоял коромыслом. Начиналась так, называемая «неконтролируемая пьянка». Все женщины, присутствовавшие на празднике,  потихоньку сбежали, не выдержав табачища, пьяных лиц и чада кутежа. На выходе их, грубо уже, хватали за мягкие места, пытались остановить, но не получалось.

В углу, термисты принялся хватать друг друга за грудки:

 – Ты кто такой?

– Нет, это ты кто такой?


И через минуту они уже сцепились и полетели под лавку.

– А где это командировка? Командировка где? – пьяно заорал на всю раздевалку Антошка.

– Где-где, – крикнул ему Малютка, – увольняется, все!

– В отставку? – зло проговорил Антошка,  – как в отставку? Ни ответа ни привета? Пришел не проставился! За командировку не проставился! И убежать хочет на сухую!

 Да я тебя!!!

Но его оттащили, плеснули из кружки водою в лицо и через несколько минут, он уже и думать забыл про Голицына и про командировку и вообще про все на свете. Пьянка набирала обороты. Рев, крик, рычание стояли невообразимые, пол и потолок подпрыгивали. А Антошка все бегал по комнате, тормошил пьяных, пытаясь заглянуть в лицо безумными, крутящимися глазами и все повторял, все повторял:

– Ребяты! Ребяты! Берегитесь женщин-шалопутов!