Тяжесть - Экспромты

О, седое небо. Твой суровый лик — не злой, нет, скорее усталый, как у того, кто слишком долго смотрел вниз и видел слишком много. Над ветхой землёй простёрся, как владыка — но владыка без свиты, без трона, без желания править. Просто — быть сверху. Смотреть. Молчать.

Всё, что было — дым. Всё, что есть — туман. Всё, что будет — иней на ладонях века. Не горько, не сладко, а так — точно. Дымом уходит прошлое, туманом стоит настоящее, а будущее — этот тонкий, холодный слой, который исчезнет от первого тепла. Но пока он есть — он красив. По-своему.

Ах, не мало ль прожито? Не много ль слёз пролито в тиши, когда никто не видит? Тишина — лучший слушатель. Она не перебивает, не советует, не утешает фальшиво. Просто принимает. И слёзы в ней становятся не стыдом, а частью погоды. Как дождь. Как снег. Как то, что просто идёт и кончается.

Вот котёнок — облачко весёлых грёз — смехом звонким осень старчество стыдит. Котёнку всё равно, сколько тебе лет, какое у тебя небо над головой, какие туманы в душе. Он просто живёт. Прыгает. Ловит то, чего нет. И смеётся. И этим своим смехом сбивает с тебя налёт важности. Стыдит, но не жестоко, а по-доброму: «Ты чего расклеился? Вон сколько вокруг жизни».

О, парадокс! Ветхий ум, дрожа, твердит: «Мир остыл…» — а сердце, вечный плут как кнут, всё ещё под пологом мороз бредит, будто вьюга за окном — весенний звук. Ум считает градусы, сверяет с нормой, выносит вердикт: холодно, пусто, кончается. А сердце — этот бессовестный обманщик — слышит в вьюге соловья, в морозе — дыхание апреля. И ничего с ним не сделаешь. Высечь? Не поможет. Убедить? Бесполезно.

Да уж. Седое небо тянется стеной. Так порой не так уж мало ждало, что жизнь в нем остается за тобой. Ибо действительно поплачешь порой. Стена — не чтобы отделить, а чтобы было на что опереться, когда ноги подкашиваются. Жизнь остаётся за тобой — не в том смысле, что ты виноват, а в том, что она уже прожита, и от неё никуда. Остаётся только плакать иногда. И не стыдиться. И вытирать слёзы рукавом. И идти дальше.

Но видно, котенок еще молодой. Вольно так смеется он надо мной. Когда тебе лет так уж не мало было — где осенний ум и зимняя прохлада… Вечно сердце холодком поддувало.

Котёнок не знает, что такое «осенний ум». Он не знает, что такое «холодок под душой». Он просто видит человека и тянет к нему лапу. И это простейшее движение — протянуть лапу — оказывается важнее всех умных рассуждений о седом небе и ветхой земле.

Седое небо. Суровый лик. Дым, туман, иней. А внизу — котёнок. И смех. И сердце, которое, вопреки уму, всё ещё слышит весну в февральской вьюге.

Может быть, в этом и есть главный парадокс жизни: чем холоднее снаружи, тем отчаяннее теплится внутри что-то живое. Не громкое, не героическое. Просто — живое. Как котёнок. Как смех. Как та капля, которая превращает иней на ладонях века в воду.


О, седое небо! Твой суровый лик
Над ветхой землёй простёрся, как владыка —
Всё, что было — дым, всё, что есть — туман,
Всё, что будет — иней на ладонях века.

Ах, не мало ль прожито? Не много ль слёз
Пролито в тиши, когда никто не видит?
Вот котёнок — облачко весёлых грёз —
Смехом звонким осень старчество стыдит.

О, парадокс! Ветхий ум, дрожа, твердит:
"Мир остыл..." — а сердце, вечный плут как кнут,
Всё ещё под пологом мороз бредит,
Будто вьюга за окном — весенний звук.

Да уж. Седое небо тянется стеной.
Так порой не так уж мало ждало,
Что жизнь в нем остается за тобой.
Ибо действительно поплачешь порой.

Но видно, котенок еще молодой.
Вольно так смеется  он надо мной.
Когда тебе лет так уж не мало было .
Где осенний ум и зимняя прохлада...
Вечно сердце холодком поддувало.