Ловлю мгновения

**Глава I. Гонец**

Иван Петрович проснулся оттого, что поезд дернулся и замер. Было темно, и только в углу купе тускло горел синий ночник. За окном не было ни города, ни деревни — только снежное поле, уходящее в бесконечность, да редкие огни, которые можно было принять и за звезды, и за окна сторожки.

«Полустанок», — подумал Иван Петрович. — «Опять полустанок».

Он не знал, куда едет. Вернее, знал, но не хотел себе признаваться. Он ехал от самого себя, от той жизни, которая казалась ему мелкой, суетной и недостойной того великого дела, которое он носил в груди. Но великое дело так и оставалось в груди, не находя выхода; оно томило его, как зубная боль, и заставляло метаться из города в город, из дома в дом.

Он вышел на перрон. Морозный воздух обжег лицо, и Иван Петрович, глубоко вздохнув, почувствовал, как тело его наполняется той особенной, колкой бодростью, которая бывает только в предрассветные часы. «Ловлю мгновения жизни удач», — прошептал он слова, которые пришли ему в голову сами собой, как молитва. — «Блаженство в прыткости нравов».

Но что есть прыткость? Бег от совести? Или стремление к правде? Иван Петрович всегда думал, что он быстр в решениях, скор в делах, и оттого он ждал гонца. Того самого человека, который принесет ему весть: либо о деньгах, либо о славе, либо о любви. Он ждал их всегда, и гонцы являлись — с письмами, с телеграммами, с приглашениями. Но, получив весть, Иван Петрович чувствовал пустоту. Он выпивал бокал вина за славные дела, но вино казалось кислым, а дела — чужими.

«Где же гонцы, которым нет конца? — думал он, глядя на заснеженные рельсы, уходящие в темень. — Или я жду не того вестника?»

**Глава II. Полустанок**

Он оглянулся. На станции не было ни души. Только старый смотритель, похожий на медведя, чистил снег у крыльца.

— Далек ли путь? — спросил Иван Петрович, подходя к нему.

— Да все туда же, — ответил смотритель, не поднимая глаз. — Вперед. Или назад.

— А что там, впереди?

— А то же, что и сзади. Только снег другой.

Иван Петрович усмехнулся. Он любил такие разговоры, где за простотой слов скрывалась глубина. Ему казалось, что он «обживает полустанки», как странник обживает пустыню. Каждый новый город, каждая новая комната в гостинице казались ему приютом, но он знал, что завтра снова сорвется с места. «Что завтра? Не знаю», — сказал он себе вслух.

И тут он вдруг ясно понял, что не знает. Раньше он всегда знал: завтра будет встреча, завтра будет подписан контракт, завтра он скажет главное слово. Но теперь, стоя на пустом полустанке среди белого безмолвия, он понял, что не знает ничего. И это незнание было не страшным, а странным образом освобождающим.

Он зашел в комнату ожидания. Там пахло махоркой и сухарями. На деревянной скамье сидела старуха с узлом. Она не смотрела на поезд, не смотрела на часы. Она просто сидела и ждала, но ждала не гонца, не удачи — она ждала своего часа, и в этом ожидании была такая покорная, тяжелая сила, что Ивану Петровичу стало неловко.

Он хотел сказать ей что-то бодрое, подбодрить ее, но слова застряли в горле. Он вдруг почувствовал, что вся его жизнь — это бег на месте, что он ловит не мгновения удачи, а собственный хвост, как собака, и что блаженство его — это самовнушение, обман.

«Я теряю покой», — с ужасом подумал он. — «И теряю его не ради великой цели, а ради того, чтобы казаться себе значительным. Я превозношу свой страх в жертву на алтаре удачи».

**Глава III. Алтарь**

Он вышел из комнаты ожидания и встал у края платформы. Снег пошел сильнее. Белые хлопья кружились в свете фонаря и падали на плечи Ивана Петровича, тая и превращаясь в капли, похожие на слезы.

Он думал об алтаре. Где он? В церкви, куда он не ходил? В его сердце, которое он не слушал? Или в тех пустых обещаниях, которые он раздавал направо и налево?

Он вспомнил свою молодость, когда ему казалось, что удача — это вещь осязаемая, которую можно взять руками. Он строил планы, он заводил знакомства, он летел вперед, как локомотив, не видя рельс. И вот он здесь. Сорок пять лет. Седые виски. Ни семьи, которую можно было бы назвать своей, ни дома, где пахло бы пирогами. Только полустанки, только чужие лица и гулкое эхо собственных шагов.

«И ты пожелай же мне в придачу», — прошептал он, обращаясь не к Богу, не к старухе, не к смотрителю, а к самому себе. — «Пожелай мне этого мига удачи».

И в тот же миг, словно в ответ на его слова, поезд, стоявший на запасном пути, протяжно и низко гуднул. Гудок был такой долгий, такой тоскливый и вместе с тем чистый, что Иван Петрович вздрогнул. Гудок прозвучал не как призыв к движению, а как призыв к остановке.

— Что это? — спросил он смотрителя.

— А это, барин, — сказал старик, подходя ближе и поправляя шапку, — это у нас всегда так. Перед рассветом. Поезд не трогается, он гудит. Чтобы мы знали: время есть. Еще есть время.

«Время есть», — повторил про себя Иван Петрович.

И тут его осенило. Он вдруг увидел, что удача — это не гонец с вестями и не деньги, и даже не славные дела. Удача — это миг, когда ты перестаешь бежать и начинаешь видеть. Видеть этот снег, эту старуху, этого смотрителя, этот пустой полустанок. Удача — это способность остановиться и сказать себе: «Будь что будет, но сейчас я — здесь».

Он не сел в поезд, когда тот тронулся. Он остался на полустанке. Смотритель посмотрел на него с удивлением, но ничего не сказал.

Иван Петрович снял шляпу, стряхнул с нее снег и сел на ту самую скамью, где сидела старуха. Она уже ушла — или ее увез другой поезд, — но тепло от ее тела еще держалось на дереве.

Он не знал, что будет завтра. Он не искал больше удачи, как ищут потерянную вещь. Он просто сидел и слушал тишину.

И в этой тишине, которая была страшнее всякого шума, он вдруг почувствовал, что поймал-таки свой миг. Не удачи, а правды.

Снег шел, покрывая его следы, и ему казалось, что жизнь начинается сначала. Не с того начала, где он бежал и догонял, а с того начала, где он просто дышал и был.

Он не знал, надолго ли это. Он знал только, что сейчас — в эту секунду — он не ждет гонца, не пьет вина и не превозносит жертв. Он просто есть.

И этого было достаточно.


Ловлю мгновения жизни удач.
Блаженство в прыткости нравов. 
Что жду гонца, где им нет конца.
Славных дел моих винца!

Ибо обживаю полустанки.
Пришлых лет, что завтра?…
Не знаю.… Лишь пожелав себе удачу.

Снова сорвусь с мест, и начну все с начало.
Ловя миг удачи меж тем, теряю покой.
Превознесу его в жертву на алтаре удачи.
И ты пожелай же мне в придачу этом миг удачи!