У молодушки

О, диво дивное! В красе нетленной — такой, которая не знает морщин, не ведает увядания, потому что цветёт не телом, а самим существом своим. Она цвела, как майский свежий цвет — тот самый цвет, который распускается на заре, когда роса ещё не обсохла, а мир ещё не проснулся до конца. Белей снегов — но снег холоден, а она тёплая. А щёчки — сон заветный, тот сон, который снится раз в жизни и который потом вспоминаешь до самой смерти. Как алый плод в саду златых летит — не падает, не висит, а именно летит. Потому что и сама она — полёт.

Глаза — лазурь, глубже небесной сини. Небо можно измерить, в нём есть глубина, но есть и край. А в её глазах края нет. В них роза грёз — не колючая, не капризная, а та, что цветёт только в полночь, когда никто не видит. Так в свой черёд им меркла — то есть глаза эти могли и померкнуть, но померкнуть красиво, как меркнет заря, понимая, что уступает место ночи. А речь её — как шёпот в тихой льдине — не громкая, не крикливая, а такая, что хочется замолчать самому, чтобы только её слушать. Как мудрость небосвода им сверкала — сверкала не глазам, а нам, слушающим.

---

В трудах и ласке дни её текли — не бежали, не неслись вскачь, а текли, как река: спокойно, глубоко, без суеты. С зарей вставала, помогала в дому — не потому, что заставляли, а потому, что такое было у неё естество: помогать, делать, не жалеть себя. И косы, словно шёлковые плети — шёлк, но плети, в этом есть и мягкость, и сила. Вились, храня и нежность, и весну — весну в смысле возраста, но и весну как время года, как состояние души, которое никогда не кончается.

Не по годам мудра — мудрость бывает ранняя, как первый снег. Но без надменности — самое редкое. Мудрая, но не смотрит сверху вниз, не учит, не поучает. В речах — ясна, как утра чистый свет — не туманна, не запутана, не любит тёмных слов. И вся она — как тайное знаменье — знак, который не каждый разгадает, но каждый чувствует. Как благодать, ниспосланная в след — не в руки, не в лоб, а именно в след. Чтобы шёл за ней и видел, куда ставить ногу.

---

В деревне скромной, у лесной опушки, где ветер шепчет сказки в тростнике — это место, где она жила. Не город, не шум, не пыль. А лес, тростник, ветер, который знает такие сказки, каких нет ни в одной книге. Жила девица — радость как подружка — не сама радость, а подружка радости. Они вместе гуляли, вместе смеялись, вместе молчали. Сама — как песня в вечном роднике. Родник не кончается. Песня не кончается. И она — не кончается.

---

Это портрет, написанный не кистью, а словом. И глядя на него, не знаешь, что больше трогает: её ли красота или то, с какой любовью этот портрет составлен. Потому что тот, кто писал эти строки, — видел. Видел по-настоящему. И запомнил — навсегда. И теперь эта девица — уже не только деревенская, у лесной опушки. Она — в каждом, кто дочитает эти строки до конца и хотя бы на миг представит: вот она. Белей снегов, а щёчки — сон заветный. И улыбается. И не спрашивает, зачем её описали. Просто — есть. И этого достаточно.

О, диво дивное! В красе нетленной
Она цвела, как майский свежий цвет,
Белей снегов, а щёчки — сон заветный,
Как алый плод в саду златых летит.

Глаза — лазурь, глубже небесной сини,
В них роза грёз, так в свой черёд им меркла,
А речь её — как шёпот в тихой льдине,
Как мудрость  небосвода им  сверкала.

В трудах и ласке дни её текли,
С зарей вставала, помогала в дому,
И косы, словно шёлковые плети,
Вились, храня и нежность, и весну.

Не по годам мудра, но без надменья,
В речах — ясна, как утра чистый свет,
И вся она — как тайное знаменье,
Как благодать, ниспосланная в след.

В деревне скромной, у лесной опушки,
Где ветер шепчет сказки в тростнике,
Жила девица — радость как подружка,
Сама — как песня в вечном роднике.
 


21.11.04.