Долгих тридцать лет бродил я по свету

Долгих тридцать лет бродил я по свету. Не туристом, не праздным гулякой — искателем. Словно их триста передо мной промелькнуло, так плотно уложились эти годы, так много в них всего: и радости, и боли, и усталости, и прозрений. В зной и пургу, за снеженной стеной, судьбе моей наизнанку ветры во времени гоняли меня до изнеможения. Трудясь над ними, я сражаюсь с ними до сих пор. Потому что эти годы — они не проходят бесследно. Они въедаются в кожу, в память, в сердце.

Бродя по свету на своём веку, за те долгие тридцать лет во мне поспело в трезвости. Не в хмелю, не в горячке — в трезвом, ясном, холодном взгляде на себя и на мир. Меж мной и мной же выросло чувство зрелости. Небывалой силы доселе, в непонятной той тяжести, что сердце ноет и поёт в груди одновременно. От упругости плодов тех праведных, что вырастил я за эти годы, затмевает разум в том бытии, битья отражённой в пространстве пришлого опыта. Мировоззрение сквозь призму трезвости — вот что я приобрёл. Дорогая плата. Но она того стоит.

Где мои года — это моё богатство. Не в деньгах счастье, не в золоте. В этих морщинах, в этой седине, в этом спокойном взгляде, который уже не обманешь. В них живёт величественное значение вечного образа жизни на земле. Где мне одному лишь открываются те тайны жизни, богатство. Не потому, что я особенный, а потому что каждый идёт своей дорогой. И мне досталась такая, где эти тайны — как придорожные камни. Обойдёшь — не увидишь. А я обходил редко. Вглядывался.

Где образ детства любимого края храню я в памяти своей, так торжественно и величественно. Манит и дурманит, оно меня пленяет. В вечном образе моего жития, где в нём нет меня, дабы там хранится радость быта сего. Что сказочный мир устроил там пир на весь мир земной. Детство — оно не уходит. Оно живёт где-то рядом, за углом сознания. Иногда выходит, берёт за руку, и я снова бегу босиком по росе, и мама зовёт ужинать, и папа читает газету, шурша страницами. И нет ни тридцати, ни сорока, ни забот. Есть только вечность. Маленькая, уютная, своя.

За долгие тридцать лет, что бродил я по свету, ибо был безмолвен по жизни своей, каждый должен распутать паутину мудрых идей. Чтоб понять смысл её, от начала до конца. Ибо должен расплести немало в жизни нитей всего клубка жизни своей. Не перерезать, не порвать — расплести. Аккуратно, с любовью, с терпением. Потому что каждая ниточка — это чья-то боль или чья-то радость. И выдёргивать их грубо — значит потерять целое. А целое — это ты. Твоя жизнь. Которая продолжается. И тридцать лет — не предел. Впереди ещё. Дай Бог, столько же. И ещё. И ещё. Пока хватит сил бродить, искать, смотреть, удивляться, благодарить. И распутывать, распутывать этот бесконечный, прекрасный, мучительный клубок. Который и есть — счастье. Осознанное. Прожитое. Выстраданное. Моё.

Долгих тридцать лет
Бродил я по свету...
Словно их триста
Передо мной промелькнуло...
В зной и пургу,
За снеженной стеной,
В судьбе моей наизнанку
Ветры во времени гоняли,
Меня до изнеможения.
Трудясь над ними,
Я сражаюсь с ними.

Бродя по свету на своем веку,
Тех долгих тридцать лет...
Во мне поспело в трезвости,
Меж мной чувство зрелости...
Небывалой силы доселе,
В непонятной той тяжести...
Что сердце ноет и поет в груди.
От упругости плодов тех праведных,
Затмевает разум в том быте битья.
Отраженной в пространстве пришлого опыта,
Мировоззрение сквозь призму трезвости...


 
Где мои года — это мое богатство.
В них живет величественное значение
Вечного образа жизни на земле.
Где мне одному лишь открываются,
Те тайны жизни, богатство.
Где образ детства любимого края.
Храню я в памяти своей,
Так торжественно и величественно.
Манит и дурманит,
Оно меня пленит.
В вечном образе моего жития.
Где в нем нет меня,
Дабы там хранится
Радость быта сего.
Что сказочный мир,
Устроил там пир,
На весь мир земной.
 
За долгие тридцать лет,
Что бродил я по свету.
Ибо был безмолвен по жизни своей.
Каждый должен распутать
Паутину мудрых идей.
Чтоб понять смысл ее,
От начала до конца.
Ибо должен расплести
Немало в жизни нитей.
Всего клубка жизни своей...