Суд Божий-6. Поединок - Сабля против Меча

Иллюстрация: Обожжённый жарким солнцем Иерусалим накануне поединка
___________________________________________

  Разумно ль смерти мне страшится?
                Только раз
            Я ей взгляну в лицо, когда придёт
                мой час.
            И стоит ли жалеть, что я –
                кровавой слизи
            Костей и жил мешок – исчезну
                вдруг из глаз? - Омар Хайям
                _______________________
               

6. П*О*Е*Д*И*Н*О*К   Д*О   С*М*Е*Р*Т*Е*Л*Ь*Н*О*Г*О   И*С*Х*О*Д*А. Проснуться в доме единственным господином на краткое утро... Так странно и даже приятно. Никто – слава создателю! – не поучает красиво сделать последний смертельный шаг. В это с большой вероятностью последнее утро моей короткой жизни дяди дома не оказалось. Сказали, - он ночью ускакал вслед за гонцом. Что ж, так выходило даже лучше... Умывшись и облачившись в собственное не стесняющее движений не новое синее платье, я даже с аппетитом вкусно поел. Чего стесняться в последний раз?! Слышал я, что для смертельной схватки - поединка  важно выбрать к руке подходящий уже испытанный клинок. Вот только самому ещё ни в одну схватку попасть не пришлось. Поэтому и взял только с учителем испытанный клинок: выбор оружия мог ли мне вообще много помочь?! Дядя, впрочем, плохого оружия в доме не держал. Уже вооружённый, напоследок зачем-то завернул в свою любимую письменную залу. Ах! не суждено мне больше, забывая обо всём окружающем реальном, наслаждаться восхитительно пахнущими пылью свитками. Не читать больше чарующих сказок.

 Поминутно заглядывая с делом и без дела, сегодня особенно внимательные слуги украдкой вздыхали, пряча глаза. Когда-то я был для них свой, теперь будто невидимая стена уже отделяла меня от живых. И так вдруг неприятно заныло, захолодело сердце. Будто серый камень на  сердце лёг... Хорошо ещё, дядиных женщин не было в городе.  Они бы такой бы традиционный вой подняли! Не пытаясь более медлить, вместе с приставленными ко мне, видимо, для торжественности двумя лучниками, я отправился. Просто шёл и старался ни о чём не думать. Дороги не помню, потому что всё время задирал голову к ещё не жаркому голубому небу. Интересно, там, на небе, христианский бог Исса-бен-Мириам И Аллах ссорятся, как их сыны веры на земле?

  Редко оцепленное копейщиками ристалище пеших состязаний медленно окружала жидкая цепочка зрителей. Объявили о назначенном срочно поединке поздно. Мусульмане приходить в христианский квартал опасались. Христианских рыцарей не влёк с ясным исходом, скорее, шутовской поединок.

 Не признав за участника, мне велели было убираться с арены. Нахмурено, с перерастающим в недовольство недоверием мерит меня взглядом герольд- распорядитель. Узнав, кто я, недоверчиво качает герольд серебряной головой. Совершенно седые кудри, а не поредели от времени. "Господи боже мой! Что происходит?!" - бормочет. Над пустым кругом арены в тоже пустом бледном небе алчным бледным глазом висело ещё не набравшее полного жара щадящее утреннее солнце: сейчас бы самое время и начать!. Бородка и усы у него тоже как из серебра отлиты. На макушке маленькая парчовая шапочка с пером. Даже морщины на лице красивые. Такой вообще красивый - видный старик-назарянин! Как исхитрился столько прожить в таких условиях?! О, Аллах! почему же всё такие посторонние мелочи лезут в глаза, когда душа не на месте?

 Вечностью томительны были последние незанятые минуты... Над пустым кругом арены в тоже пустом бледном небе алчным бледным глазом висит ещё не набравшее полного жара щадящее утреннее солнце: сейчас бы самое время и начать, пока жар ещё не падает с небес гневом Аллаха!.. Чего мы все ждём?! Ах, вот наконец-то уже вносят крытые носилки патриарха. Верховой Рансей будто бы и удивлённо (в самом деле, не ожидал противника?) глядит на разглядывающую небо синюю фигурку в центре арены. Отворачивается с деланной рассеянностью. С другими рыцарями здоровается, смеётся. Что как искушённым в политике мудрым советником и дядей моим задуманное исчезновение бойца устроило бы всех наилучшим образом? – упала с пустого неба и колючкой вонзилась в сердце запоздалая здравая мысль.

До боя бежавший объявлялся проигравшим, зато он сохранял жизнь. Тень лёгкой победы над слабым не пятнала бы славы сильного бойца, уступка же старику - дяде могла выгодно объясняться и благородством. Султан не имел бы повода гневаться за ещё одну пролитую кровь. Со временем всё бы уладилось... Зачем же заранее прописанную комедию обернула трагедией не к месту явленная серьёзность того кюре да моё упрямство?! Дурак же я! Право слово - дурак!

  Неведомый безумный кюре и послушавший его шальной мальчишка смешали крупные политические ставки ради чего? Ради высшей справедливости? Что вообще такое эта высшая справедливость?.. Ради верности клятвенному слову? Кому данному слову?! Ах! Сомнения на краю пропасти – шаг в неё! Через одежду коснулся я спрятанного медальона: не могу же я вот теперь отступить... Поздно! Нет такой пустыни, где не разносятся позорные вести. Дядя велел бежать: велел бы он собственному сыну?! - вот вопрос! Бесчестье хуже смерти или нет?

  Второй белобородый советник султана на формальный протест против неравного поединка получив предугадываемый отказ прекратить кровопролитие, боком стал в стороне. С прикрытыми глазами перебирал нефритовые чётки: не желал видеть. Всезрящий Аллах всё равно всё ведает. Я не винил второго советника. Он, старик без своих воинов среди врагов Пророка, что мог изменить? А если бы у него были воины?!  Всё в руке Аллаха,и не пытать себя пустыми догадками. Может быть, высшая справедливость, как раз в том, чтобы одному погибнуть вместо многих? Но как же всё-таки не хочется умирать...

  Долго усаживавшийся, ерзавший и утвердившийся, наконец, на почётном помосте в обложенном подушками кресле, не фанатик в вере, но до фанатизма упрямый Ираклий в своём роде был парой безумцу монаху с глупым мальчишкой: те, кто не смеют нарушить Слово, и смеющие Всё нарушить и Слово не чтущие только к своей правоте,  мнящие, что нарушают правила ради некоего высшего блага, – так делятся люди. Дальше в рассуждениях моих выходил затор: где благо, а где точно - зло?! Всё так вертится в этом странном мире! И вот ещё какие-то незнакомые назаряне окружают помост, но не вижу никого сходного с кюре.

  Слывший справедливым магистр госпитальеров Роже де Мулен* находился в отъезде далеко за пределами города. Поэтому в качестве участника синклита судей последним с вооружённой свитой прибыл на ристалище только второй самый опасный наполовину союзник патриарха: способный убедить кого угодно и в чём угодно Великий магистр ордена рыцарей Храма де Ридфор**, с маленькой злой и вертлявой птицей сходный, но в просторных одеждах казавшийся величественным. О предстоящем суде - поединке уведомили Ридфора, как говорится, в последний момент для формы, что сговорчивости ему едва-ли могло прибавить. Похоже, рассчитывали, что Ридфор не явится, но к досаде патриарха он явился, проявив к поединку живейший интерес.

Усевшись на одно из установленных на помосте сидений, великий магистр выставил вперёд кругло окаймляющую щёки бородку, глазками-бусинами обкатывая сцену. Сгорбившись, длинный и упитанный Ираклий немедленно скис лицом. С бедовыми проделками своих приверженцев патриарху предпочтительнее было бы разобраться по-домашнему, без посторонних. А теперь присутствие желчного главы тамплиеров вталкивало действие в жёсткие рамки, оканчательно превращая комедию в трагедию. Теперь-то уже Рансей не мог "играть" в бой, – с тамлиерами у него бывали кровавые ссоры.

  – Мы видим, ЧТО выставивший взамен себя бойца (это про меня?!), сам ответчик (это он про дядю?..) не явился? – птичьим хитрым глазом - тёмной бусиной  магистр скосился на второго в Иерусалиме замещающего дядю советника султана. Голос у магистра был скрипучий и тоненький, как впивающаяся в ухо заноза.
 – Не ведаю причин отсутствия почтенного Махмуд-ад - ...
 – Никто ничего не ведает в этом городе. Не отложить ли до прояснения? Впрочем, так мы все успеем умереть, ничего путного не дождавшись. Не следует ли тогда начать? – другой птичий глаз Ридфора смигнул теперь патриарху.

 Интересно, как это у него так получается разно глазами вертеть?!
 – Ох... Кхе, кхе... О-отсутствие не могущего лично д’ваться ответчика противной стороны Махмуд-ад...  не меняет дела, – почти подавившись дядиными именем и званиями, проскрипел Ираклий. 

 – Однако, по уставу биться должно равным оружием, – из безвестного искателя приключений на середине карьеры побывавший и маршалом, и сенешалем, магистр придирчиво держался этикета. – Сабля и халат против меча и лат, – не странно ли? Не умалит ли такое честь славного рыцаря христианнейшего войска?

Лицо Рансея вспыхнуло, и пока несдержанный рыцарь не накалил обстановку резким ответом, Ираклий поспешно вступился:
 – Имеют ли такие мелочи значение на господнем поединке?
 – Именно! именно поэтому мы должны быть во всём справедливы: полное равенство. Предлагали ли этому мм... этому иноверцу меч? – Я кратко отказался, сославшись на неумение. – Тогда разумно ответчику надеть хоть лёгкую кольчугу. Пусть её доставят из моего дома.

Всё нужное для доставки  время христианнейший рыцарь - мой противник стоял бы в накаляющихся на солнце латах, какого унижения и добивался Ридфор. Надеясь только на быстроту и изворотливость, я отказался и от обременительной для меня кольчуги.

 – Тогда для уравнения сил, не взять ли обоим бойцам копья или защитнику веры нашей, уповая на неизменную к верным сынам своим милость божию, также не следует ли биться саблей? – уже откровенно насмехался над единоверцами, но в то же время политическими противниками тамплиер. Ибо не моя, конечно, безопасность его заботила! Скрипнув зубами, вспыльчивый противник мой Рансей к своей удаче опять не успел бросить ответную дерзость.

 – Королём Франции поставленный блюсти правила поединков, – тот, царственно седовласый со шрамами на лице и лилиями на плаще и щите высокий распорядитель поединка неожиданно выступил перед помостом, – говорю вам: бой этот не может состояться при любом оружии. Силы и искусство заведомо не равны. В рыцарском уставе...
 – На б-божьем суде – во-особый устав, – с ощутимым раздражением неприятно дребезжат картавые слова патриарха - как бы распадаются - взвинчиваются отдельными колющими звуками.
 – Но честь рыцаря неизменна! Готов сразиться за неё первым, – не обратив внимания на ираклиево недовольство, предупреждает герольд ответ чуть не давящегося собственным гневом Рансея, при всей своей гордости тоже вдруг оказавшимся под этим уже жалящим солнцем жертвенной пешкой, – как и я. И как все другие?.. По чьей воле происходит вся эта нелепость? Кто это всё устроил: неужели, - все мы?!

 – На этом поединке я – гость, – насмешливо кивает в пространство головой черная птица, чья блестящая лысина-тонзура обрамлена чернеющим венчиком как короткими перьями. – Устав моего монашествующего ордена не позволяет обнажать меч вне битвы с врагом , – слова не терпящего противоречий самолюбивого магистра окрасились колючим раздражением, – с кем другим, доблестный рыцарь, вы согласно правилам и за правила желаете сразиться, мы согласны обсудить после этого боя.
- В своё время я вынужден буду известить о нарушениях поединка короля Франции - вашего союзника.
- В своё время?! Пусть в своё время будет со всеми нами то, чему должно быть.

  Среди судей не было мира, но какая мне от этого польза?! Угрюмый герольд защищает не меня, – что-то своё ему важное. Есть среди назарян и не злые, да власть не у них, кажется. Пререкания у помоста грозили затянуться. Воля моя тупела. Жажда немедленно кончить всё это лихорадочно стукнула в виски: скорее–скорее, чтобы не потерять заранее сил. Умереть – достойно. «Полагайся на Славного, милосердного, который всегда зрит тебя... Ведь Он – всеслышащий, всезнающий!» – выскакивает в памяти строка из Корана. На что же другое теперь и полагаться?!
 – Если Господь ваш справедлив, тогда как есть, так пусть и будет, – неужели это я говорю?!

Нежданные для самого их произнесшего слова, похоже, жалят вздрогнувшего патриарха Ираклия. А может быть, он уже готов был уступить герольду?.. Нервно дёргая искалеченной щекой, как пеплом присыпанными глазами нечаянно попав в мои, поспешно отводит взгляд герольд, отвернувшись, долго вытирает потное лицо. Беззвучно шепчутся эмиры - вместо дяди с опозданием прибывшие ещё двое. Со все поглощающим интересом Ираклий правой рукой вертит перстень на среднем безымянном пальце левой руки. Ридфор с интересом сверлит меня глазками - бусинами. Обычно не лезущий за словом в карман многоречивый магистр сейчас отчего-то медлит - мнётся с ответом. И Ираклий отвечает герольду - распорядителю первым:

  – В'аз так, В'аз так... Когда обе стороны считают ов-встоятельства п'иемлемыми... – за неимением дельного ответа стороны угрюмо молчали, – чего же вы ещё хотите, граф?
  – Не слишком ли обстоятельства благоприятны для кого-то? – сквозь зубы досадливо цедит, как перчаткой бьёт пепельный герольд. Пуще прежнего вспыхивает аж кирпичным румянцем уже вот-вот готовый взбрыкнуть Рансей. И поспешно вскидывается вверх патриаршья рука.
 – На-аначинайте!

 – Нет-нет! Защитнику веры надлежит сначала поклясться перед небом и людьми, – надо думать, превосходно ведавший все тонкости дела хитрец магистр на сей раз  едва-ли предугадывал странные последствия слов своих!
 – Доблестный в’ыцарь Людо-овиг де В’ванси, – здесь, на людях отвести от клятвы своего ставленника Ираклию было нельзя, – перед крестом Господним подтве’вдите святую п’ававоту с-слов ва-аших!

ЗдесьРансей будто замялся: одно дело, лгать, что ты уже солгал, и совсем другое - настоящая клятва на кресте! Игра становилась непредсказуемой. Но две пары взглядов - с гневом много обещающий Ираклия и остро любопытный Ридфора - с двух сторон безжалостно сверлили рыцаря. И вот перед помостом на коленях, склонившись так, что лица его не было видно, Рансей скороговоркой невнятно и бормотал: "Во имя отца и сына... Пречистой Девы Марии... в истинности слов моих – клянусь!"
 – А-амен. Именем Го-го-о-спода нашего! Начинайте уже, пока нас всех не поджарило на этой адской сковородке, - с досадливой гримасой отдышливо подытожил патриарх, вяло махнув рукой, как будто спросоня отгонял докучливую муху.

 К этому времени солнце поднялось уже довольно высоко. О, моя последняя бледная голубизна над головой: "Всевидящее небо – очи Аллаха, солнце – алмаз в его лбу!" – так славословят Всемогущего. Нет, не слышат Там, на небесах, клятвенной лжи! Хоть бы какого-нибудь бога узреть мне в бездонном зеркале небес... Но не видно на небесах никого. Здесь же на посреди святого града Иерусалима на проклятом клочке земли с гнусавым надрывом противно воют длинные трубы. Для всего, кроме ненависти, пустыми глазами желая мне провалиться или развеяться в пространстве, Рансей со знакомым мне резким лязгом захлопывает обозлённое и растерянное лицо решёткой забрала. Злили его высокородные судьи - союзники-враги, а отольётся мне.  Человек с железным лицом – человек разве? Железо не жалостливо.

 – Бой до смертельного исхода. Просящий пощады – в милости победителя. Вышедший за пределы круга – объявляется побеждённым. Упавший на спину без четверти локтя до земли – объявляется побеждённым. При равных ранах и падении побеждает до счёта 30 удерживающий упор на локте. Любой самовольно вмешавшийся в схватку – может быть заколот стражей на месте, в противном случае – подлежит суду.

  "Вмешавшийся..." – ищи скудоумного! Вот и всё. Конец мне! Кюре нет. Не ждал ли я, безумный, что тайно он придёт?.. После самого начала боя кусок времени выпал из моей памяти: сколько-то, кажется, больше ожидаемого на судейском помосте, я благополучно увёртывался от тяжёлого меча. Правилами увёртки не запрещались. Зрители скучали. По кругу из толпы плескало смешками над закованным в железо, каждым шагом взметавшим пыльные облака, рыцарем. Зрелище оказалось пресным, и толпа развлекаясь как могла: самые смелые подначивали рыцаря - назарянина.
– Эй, тяжелоступ! Топай сильнее, чтоб пыль на солнце насела, а то нам жарко!
– Верблюд железный! Пляши веселей! С мальчишкой играть в горелки тебе без лат будет сподручнее! 

 От беготни по кругу рыцарь в броне должен был бы быстро устать: моя единственная надежда. Начал он вроде лениво, грамотно понемногу ускоряя темп. Я понимал, - долго мне всё равно не продержаться. Поэтому рисковал. Вот проскальзываю под длинным хищно свистнувшим над самой моей головой мечом. Солнце слева – я справа; солнце слева – я справа. Пусть ему больше слепит глаза. И вдруг у самых моих глаз зло сверкает голубоватая сталь. Пронесло... Да ведь есть же в рыцарском панцире щели - скрепы отдельных пластин, и если мне повезёт… Хотел ли я тогда именно убить соперника? Не знаю. Никогда ещё не убивал. Но действо затягивало - завораживало, толкало делать требуемое: мог бы убить.

  С силой шумно втягивая под уже нагревшиеся латы воздух, опытный соперник мой работал как отлаженная катапульта: нельзя ему было медлить, – железо сосет силы и солнце жалит - допекает всё опаснее. Гоняться с мечом за мышью в пустыне – утомительнее схватки с барсом. И смешнее! Во избежание большего смеха,противник мой  непременно должен был меня убить, или... или засмеяться и обнять меня... Немыслимо для такого!

О, Всемогущий, как бы тебя ни называли! Так много толкуют о твоем милосердии, – так где же оно?! Кюре и Печальная дева – помогите!.. Вот снова я еле-еле уворачиваюсь, а надо мною  слепяще пульсирует  солнце, Хищно парит, ястребом кружит над ареной. И двое безумцев кружатся - бегают от парящего солнца по жаркой земле. Толпа полосами и отдельными пятнами кружится вокруг тех двоих в центре арены пляшущих. Мелькают мимо меня то справа, то слева: помост, жёлтый Ираклий, чёрная птица - магистр, копейщик оцепления, машущие многие руки толпы. Опять Ираклий, чёрная птица... Вот и щель в креплении рыцарских лат: раз!.. Опять не достал. Меч у Рансея слишком длинный.
 
  Где-то это всё уже было?! Ах, да: горячая пустыня - задранная к рыжему солнцу рыжая борода вероломно убитого гонца султана, и поздно подскакавшие на выручку к уже мертвецу всадники - единоверцы возмущённо кричат - бросают в раскалённый воздух обвинения. Из нападавших единственный рыцарь - назарянин, зло огрызаясь,  отворачивает лицо... Злой длинный меч бесполезно рубит злое солнце, в ответ наливающееся неумолимым огнём. Свистит, пытаясь ослепить – зайчиком стрельнуть в щели лат лёгкий дамасский клинок. Рубаха моя и шарф на голове мокры от пота. Тело – продолжение клинка. Сознание - на острие лезвия, - так учили.

Не помню, как это случилось: более опытный, ускорениями–замедлениями темпа он, наконец, меня обманул... Стремительно выброшенное вперёд лезвие пронзило бы меня насквозь, когда бы неведомая сила не оттолкнула назад. Горячее, вобравшее ярость солнца острие черкнуло у самой шеи: что-то звякнуло, лопнуло, – образ девы-гурии скатился с перерубленной цепочки... Отшатнувшись от стремительно надвигающейся земли, схватился я за грудь, и руки мои вдруг сделались весело красны.

  В бешеном стремлении боя гасится боль ран. Бывает, что гибельно изувеченные продолжают яростно драться. Так безболезненно теряя силы, словно невидимая вода утекала из кувшина, – увернувшись ещё пару раз, я осел на будто волчком кружащуюся землю. Всё. Вот сейчас меня прикончат. Так даже лучше!.. Непременно нужно прикончить свидетеля. Молитв своих Аллаху что-то не припомню, – никогда не был усерден и не приобрёл привычки. Чего же победивший противник медлит?

Странное видение снизошло в моё гаснущее сознание, как где-то в полутёмной комнате с наливающегося светом распятия к простёртому на полу монаху сходит Печальная Дева. Прекрасная, прохладная. От этого слабея, яростный свет злого золотого диска уже наз моей головой сменяется почти нежной дымкой. В бледном переливающемся золоте дева медленно плывёт и тает в свете меж мною и соперником. И отчего-то правой рукой странно – в сторону от меня вращая мечом, левой тот яростно дергает, рвёт вверх забрало.

 – Не вижу! ничего не вижу... Горячо! Кровь заливает лицо! – содранное с заклёп, забрало обнажило потное, но без единой царапины или кровяной капли лицо. Безумные глаза лихорадочно прыгают с неба в зрителей. Эти пустые глаза не видели несчастное полулежащее у ног почти победителя тело побеждённого.

  Переплесками по окружающему арену людскому кольцу толпа охнула. Ахнула. Непонятно кому грозя карой, надрывно трубили-взывали о невмешательстве герольды. Растопыренными пальцами пытаясь стереть–содрать с лица невидимую пелену, рыцарь другой рукой яростно и незряче тыкал мечом по сторонам – в шарахающуюся толпу, в оцепление, в согласно правилам ожидающих дальнейших событий герольдов.

– Кровь заливает глаза! Где щенок? Не вижу! А-а, – он вдруг кинулся на помост с мечом уставленным на вскочившего, в панике мелко плещущего ручками Ираклия, никогда и не пытавшегося казаться воином. Тут-то взбесившийся рыцарь был наконец схвачен на предотвращение таких штук хорошо тренированной личной охраной магистра, с кем поквитаться со спины предупреждена была не одна уже попытка.

Известно, что припадочные или одержимые могут являть нечеловеческую силу. И вот четырьмя стражами едва удерживаемый пытавшийся вырвать заломленные назад руки, рыцарь с пеной на губах дергался в безумных конвульсиях слепой ярости. Зримый мир в эти мгновения закрытый для него, заволокся пеленой и для меня, упертого в землю уже только одним подкашивающимся локтём. Обещая отдых, бездумная лёгкая истома обволакивала... "Нет! Ещё нельзя спать – не время!" - кто это говорит?..

  Переводя взгляд с удерживаемого рыцаря на мой локоть, Ираклий выжидающе или от пережитого испуга дёргает губами. С багровеющими шрамами на замкнутом от намёков лице серебрянокудрый граф - герольд у моего локтя упёртым в землю мечом и всей  своим явным упрямством демонстрирует... демонстрирует что?  Мир сошёлся вокруг этого несчастного слабеющего локтя. Из-за герольдова плеча выглядывая, золотя и плавя серебрящийся ореол волос, солнце останавливает бег. На древнего Бога теперь похож герольд у моего левого локтя: "двадцать пять, двадцать шесть..." - зубы его скрипят, словно сам он упирается в сухую землю ломающимся локтем.

  У помоста уже навзничь поваленный на землю со связанными за спиной руками рыцарь, всхлипывая и невнятно бормоча, мотает головой, возит по пыльной земле запачканным лицом. Я этого человека не знаю! Зачем он здесь?! За что его так?! Жалко ведь!
- Двадцать восемь, - кося на помост глазом, торопится герольд.

- В определённых случаях победа бывает опаснее поражения. Как раз сейчас для нас такой случай, вам не кажется?! Длить - тянуть молчание уже слишком двусмысленно. - вполголоса сказал Ридфор Ираклию. - С вашего согласия я объявлю ясный исход.

 И вот откуда-то сбоку неожиданно резко кричит – сыто каркает злая птица:
  – Сегодня бог присудил, – в определённом смысле исходом поединка довольный, магистр отправил колючие бусинки глаз под ноги патриарху, – победу не нам, воинам господним. Кто-то согрешил. Кайтесь и молитесь, дети мои!

Должен ли я быть благодарен ему - чёрной птице – Ридфору?! Желчное лицо патриарха кривится неописуемо – острыми углами во все стороны. Так мнящие, что владеют событиями, сильные мира сего на деле вместе с ими презираемой толпой завязаны в один путанный узел со множеством неизвестных. Воображаемое будущее приходит не так, как представлялось, – слава небесам! Иначе мир давно бы опустел. Наконец опомнившийся Ираклий из неблагоприятной ситуации старается извлечь максимум моральной выгоды:

 – С п’виско’вбием п’визнаём мы в’ыцаря де В’ванси на божьем суде п’воиг’вавшим, а дело его неп’вавым, – Ираклий горестно вздыхает, – Вот, х’вистиане, нам урок: за ложь над Святой книгой бог о-отдаёт победу даже язычнику. Защитники Г’воба Господня! Пуще жизни х’ваните чистоту помыслов ваших, дабы не о-ослабить святое дело г’вехом клятвенной лжи. Боец же проиг’вавший надлежит покаянию и по-посту с  в’веменным зап’ветом носить знаки  в’ыцарского отличия.

  – Амен! – к небу метает тёмные бусинки глаз птица - магистр. Я бы добавил ещё власяницу и публичное бичевание, в случае излечения, конечно. Между прочим, к нам сюда скачут всадники, – слышите: «Хей - хей - хо». Не наши и по лёгкой конской поступи.
  –  ...Не слышу, – не ошибаетесь ли вы? - Ираклий вытянул длинную шею в указанную магистром сторону.
  – Едва-ли тут можно ошибиться. Да и глаза сейчас вам подтвердят... Так и есть! Султан ради правосудия прислал немалую помощь. Во время был прекращён бой, иначе не избежать бы сейчас стычки!

 Тут ватный локоть мой, наконец, надломился. Не устояв перед непреодолимой истомой забытья, мир закружился, распался на кружащиеся кусочки - брызги, осколки цветов и звуков. Ослепительно вспыхнув, осколки погасли и рассыпались. Исчез, пропал мир. Исчез, пропал - я. Тьма. Больше ничего не помню. Бесчувствие...
___________________

*Роже де Мулен (? –1887) восьмой великий магистр духовно-рыцарского ордена госпитальеров в 1177—1187, один из главных организаторов Третьего крестового похода, был противником поспешной коронации Гвидо де Лузиньяна. В 1887 году близ Назарета на отряд около 500 рыцарей нападёт 7000 арабская армия. Находившийся в отряде Роже де Мулен будет убит ударом копья, до боя бежавший магистр тамплиеров (см. ниже) Жан де Ридфор на тот раз спасётся бегством.

** Полное название ордена тамплиеров или иначе храмовников – «Тайное рыцарство Христово и Храма Соломона». В 1884 – 1889 гг. Великим магистром ордена тамплиеров был Жан де Ридфор (1141–1189) - сторонник войны с Салатдином, одновременно подозреваемый в тайных соглашениях с ним. В битве при Акре в 1189 году попавший в плен Ридфор будет обезглавлен мамлюками (телохранителями) султана.