Суд Божий 15-16. Иерусалим-Петербург под абажуром

ЗДЕСЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ РОМАНА - ФЭНТЕЗИ, в котором сюжет раздваивается на два времени: действие "прыгает" из современного Петербурга в средневековую Палестину и обратно. События в прошлом начинаются накануне Третьего крестового похода (1189   – 1192) – после сентября 1186 г. Кроме упомянутых исторических лиц, другие герои этого рассказа - "родились эти люди из снов.." - как сказал герой "Театрального романа" Михаила Булгакова. Но сны бывают настолько реалистичны, что уж не знаешь, что и думать?..
________________________________________

КОНЕЦ  ГЛАВЫ 14:  ...Придержав коня, – не выдержал! – в пределах ещё оставляемого и видимого я оглянулся: в маленьком зеленеющем оазисе на плоской, рассветом посеребрённой кровле белейшая фигурка прощально вздымала к небу раскинутые крылья - руки, в них словно держа – собираясь вдогонку кинуть ещё бледный, нежный мячик солнца. 

 Разноцветно радужной сеткой во множестве оттенков покрылось-зажглось белое одеяние. И под покорно замершими небесами, над бескрайними песками – клянусь! – явственно прозвучал – прокатился хрустальный ручей слов: «С ч а с т л и в о г о  пути, мой друг! – Счастливого пути! – тебе и мне отдельно вдаль брести. Чтоб, небо обойдя, у края мирозданья нам встретится, – Пока – счастливого пути!
                ________________________________________         


            Свод неба – это горб людского
                бытия,
            Джейхун  – кровавых слёз
                ничтожная струя,               
            Ад  – искра из костра безвыходных
                страданий,
            Рай – радость краткая, о человек,
                твоя. (Омар Хайям; джейхун - река Аму-дарья*)
                *      *      *

               
15. П*О*С*Л*Е*Д*Н*И*Е  ДНИ  В  И*Е*Р*У*С*А*Л*И*М*Е. В Иерусалиме меня уже ожидали вперёд прибывшие верблюды с поклажей: связки кожаных мешочков со снадобьями, бесценный ящичек с тонкими светлыми ножичками – весь лекарский набор учителя, к какому привык и ученик. Вот для чего искал он и покупал всё новое! Себе покупал.  Печаль разлуки больно меня терзала. Но томило и любопытство: каков же будет последний подарок? Что же ещё возможно отдать – чем одарить ученика? Но первой совсем другую  нежданную весть доставил гонец. Весть из далёкого отлетевшего прошлого догнала меня, как будто передовой всадник скачущего через пустыню отряда крикнул совсем рядом: "Хей - хей - хо!"

 Истёкшим месяцем ещё вместе с Хакимом проезжая через город детства и наудачу написав к дяде, особенно на ответ не надеялся, да и не думал о нём. Но вот держу ответ одного из трёх дядиных сыновей: которого же? Забыл. Читаю: «Х в а л а – Аллаху, Господу миров! Длящаяся жизнь кровных родных наших, – милость Всевышнего. В Его же воле знание всех вещей и пути их...»  В пересказе не таким высокопарным слогом, мне сообщалось, что, пребывая неизменной милости у несравненного султана Салах-ад-Дина, через пять лет после моего отъезда досточтимый и мудрый дядя мой покинул этот мир в полном согласии с законами Пророка. Ныне же он, без сомнения, в раю вместе с сыном своим, Селимом, который как истинный воин Пророка доблестно погиб в сражении за истинную веру. Селим - мой ровесник и средний сын, значит, старший сын или младший пишет?.. А вот сообщается, что самый старший дядин сын, которого я почти и не знал,тоже покинул эту жизнь.
 
  Дальше из послания узнаю, что с печалью вступив в наследство, преданный брат мой, Фарух «рад исполнить последнюю волю отца своего, о какой безмерной милости все эти годы неустанно молил он милосердного Пророка, внявшего теперь смиренным мольбам...»  – какой цветистый стиль! О, небо! И без подписи ясно, что писал - Фарух! Как был занудой, так и остался. Он, видите-ли, «...рад исполнить волю отца... и передать долго пропадавшему брату желанные для него вести...»  Зануда, впрочем, оказался честнее какого-нибудь бессовестного негодяя. Тут воспоминание накрыло меня и почти ослепило...

 От потока нахлынувших картин - исчезает читаемый свиток - ответное письмо. Исчезает – тугим новеньким чистым свитком свёртывается настоящее, а вместе с ним прочь отлетают и миновавшие пятнадцать лет. И вот я на плоской крыше - террасе дядиного дома. Отстраняясь от игры, на подушках важно усевшийся не по летам вытянувшийся узкоплечий мальчик с деланной серьёзностью держит Коран: дескать, не оторваться ему! Я вот больше его читал, да не выставляюсь напоказ.
 – Что ты читаешь, Фарух, – о чём?
 – Суры читаю. О том, что за нашим небом есть ещё семь небес и множество миров.
 – Мы это уже учили.

 – Я хочу лучше постигнуть смысл слов Творца миров, – изо всех сил в серьёзности подражает взрослым слишком чистенький, немного косящий мальчик. А мы-то с другим братом Селимом, побегавши да поборовшись - покатавшись по земле, уже с утра извозились.
  – Какой же он, Творец миров? – до заикания сражает брата такой бессовестно коварный вопрос, за который сам я уже успел от учителя муллы огрести изрядную оплевуху ("Паршивец! не смей спрашивать о неизречённом!)
  – Этого... этого я ещё не успел прочитать, – мыльным пузырём лопается Фарухова важность. (Нигде это не написано: оба мы ещё не знали тогда.)

  – Мало тебе уроков, – ловко в грудь воображале кидает камешком по росту из братьев самый маленький, юркий и смешливый Селим, – зубрила!
  – Я про тебя всё скажу!
  - Подлиза и ябеда!
  – Оставь его, Селим! Пусть читает. Не мешает ведь. Давай ещё поборемся.
  - Хитрый какой! Ты сильнее.
  - А ты как намасленный и всё-равно вывернешься.

  – Лучше давай кидаться вон в тот пузатый кувшин на ограде. На спор! Кто проиграет – стащит большую лепёшку для старого осла! (Просто соломы или зерна в сарае для осла взять – не интересно.)
  – Взы-у-жж! – вскользь мой камешек только задевает пузатый бок с гулкой сердитостью звенящего кувшина.
  – Мазила! ...Бац-с! Вз-дзы-дзынь!  – вдребезги бьёт Селим кувшин, сразу в осколочки.
   
Согласно уговору из кухни выкрадываюсь с лепёшкой, которую, честно признаться, попросил. Вижу, что привлечённая на двор непонятным звоном мать Фаруха, вторая дядина жена Фатима, подозрительно оглядывается: кувшина она не помнит. Скажет Фарух или не скажет?! Семь бед – один ответ! На соблазнительно белой стене (в который раз уже забеленной от моих художеств?!) обломком буро красного камня рука сама одним росчерком выводит грозно носатый профиль с крошечными поджатыми губками.  Икс – фигура. Талия – точка, вниз стены необъятно расширяющимся треугольником в землю впадающий зад. Сзади от восторга сдавленно хихикает проходящий водонос.  И за его вёдрами пригнувшись - кое-как спрятавшись, я ускользаю за спасительный угол.   

Все знают, - я хорошо рисую! Все слуги смеются. Вот только Коран строго запрещает рисовать людей. И это странно! Ведь на изукрашенных от руки художника свитках со сказками изображаются иногда небесные девы -гурии. А убери подпись, что гурия, так и будет просто очень красивая девушка! Почему же гурий можно рисовать, а людей нет?! В это время к успевшим притаиться под козырьком выхода на крышу двум вредным мальчишкам и к одному мальчику  послушному визгливо летит возмущённый вопль стареющей красавицы. Заметила портрет!
  – Селим! Юсуф! Сюда! – дождётся она нас, как же! – Рисовать человека - оскорбить Аллаха! Фарух! Кто это сделал? Где они?! – из тёмного лестничного провала два кулака украдкой тянутся – дружно грозятся нелюбимому братцу. Наше наказание от хорошенькой трёпки его не избавит! Пусть заранее чешется от тумаков, что Фарух по прошлому опыту отлично понимает.
  – Я... Они... не знаю где. Я не видел. Я же Коран читаю, читаю!
 
  – Зубрила! Смотри: Юсуф сотворил мир на стене, – и все смотрят! – Так в сторону первого брата шепотом фыркнув, Селим тепло дышит мне в ухо, – скажу, - я рисовал! Ты смолчи, – благородство его немного завистливо.
  – Тебе не поверят. Да что она сделает? Дяде её жалобы уже надоели, –  это я красуюсь. Наябедничать-то Фатима может, а дядя ведь так ревностно относится к исполнению законов Пророка... На худой конец скажу, что рисовал гурию!

у каждого из нас - двоих дружных братьев - собственная гордость: я хорошо рисую. Селим так здорово попадает в цель камнями и стрелами, - прирождённый талант. Юношей так же играючи он брал потом все призы лучников. И вот нет больше маленького верного друга детства Селима: не успел увернуться, и кто-то попал стрелой и в него. «О г н ю, сокрытому в скале подобен будь, А волны смерти всё ж к тебе разыщут путь. Не прах ли этот мир?»

  До сего дня почти и не вспоминал ведь – не тосковал наяву... Прошлое – тёмное подножие настоящего – где таишься ты до времени?! В годы учёбы заслоняемое Хакимом, без него теперь как живо выскочило забытое прошлое: чего же тебе от меня надо?! Или мне от него чего-то надо? Превращаясь в досадную больную занозу, даже недалёкое прошлое может поколебать основание настоящего. А чем глубже в прошлое, тем занозистее. Есть ли у земного ума силы понять то, что выше него?! «О ц е н и  мимолётное это мгновенье. Не гляди на вчерашний и завтрашний дни...» - писал эти строки Хайям, но сам-то всё равно глядел. Ах, с оглядкой нужно глядеть, не забывая о настоящем.
 
  «С к о л ь к о стройных ног, голов и рук прекрасных, Любовно сделанных... разбито тут!» – «Л е й  в и н о  в  б о к а л, покуда сам не стал ты Посудой глиняной в гончарной мастерской!»?; «Фаянсовый кувшин, от хмеля как во сне, Недавно бросил я о камень; вдруг вполне  мне внятным голосом он прошептал “Подобен  Тебе я был, а ты подобен будешь мне”»?  ...Привязались же мои мысли к этому кувшину! Что кувшин? Кувшин здесь только красивая метафора хрупкости жизни. В прозе Хаким изрёк бы: нужное бери, не нужное отсекай. Но что мне отсекать, - вот вопрос?! А  интересно, ребёнком Хайам бил кувшины или наблюдал, как я?..

 Вот ведь, жив - в памяти бросается в кувшин камешками Селим, хотя нет его больше в мире, так прошлое это или настоящее?! Я - есть, но нет того, промазавшего по кувшину бойкого мальчика. От благополучно здравствующего Фаруха письмо, – в памяти от его лица чистая страница... Вспомнил! Первого самого старшего сына дяди звали - Асгар. С него на меня надеваемую нелюбимую пышную одежду, - помню. Мышастую дивную кобылу его – помню. Человека нет: не важен, не играл роли. Значит, отсекаем?! А Фаруха я  теперь узнал бы?.. Сомневаюсь. А меня узнать ему теперь совсем немыслимо. Выходит, что в этом жизненном положении оба мы существуем только в написанных словах... Забавно!

 Память человеческая – как из цветных рваных лоскутьев не халат: то красное в глаза, то синее; попадается то гладко шёлковый, то грубый, грязный и рваный лоскут. Начнёшь припоминать: разрастается лоскуток, – заслоняет мир. Синий лоскут: кидают беспечные мальчики камушки – хорошая память. Другой лоскут красный: жаркая от ненависти и крови арена, и рука невольно тянется к клинку, – не остыла в памяти пролитая тогда кровь, след которой давно исчез из этого мира. Знать бы закономерность мысленных явлений – владеть ею! Не за тем ли послал Хаким, чтобы своими руками соткать единственно узор ковра своей жизни или сшить халат целый – не лоскутный... Но я отвлёкся и ещё не дочитал послание Фаруха. Немного отдышавшись от воспоминаний, карабкаюсь дальше по витиевато ухабистым строчкам:

 «П о в е р г н у т ы й  в  г л у б о к у ю  п е ч а л ь  стремительным и нежданным отъездом любимого племянника, с прискорбием дядя поведал о случившемся ожидавшему меня султану. Погрузившись в думу, мудрейший Салах-ад-Дин будто бы изрёк: он может понять... Не будь он султаном, сам жаждал бы видеть мир, – так со слов дяди. Поток великой щедрости султана излился на дядю с родными сыновьями, поэтому брат мой считает обязанным...» – и прочая, прочая словесная патока, как водится. Пропуская излияния вежливости, прыгаю по липким строчным ступеням к концу. Вот уже в самом конце:

«Относительно происхождения моего – наконец-то! – брат мой может сообщить мне лишь немногое, слышанное от отца и, по счастью за ненужностью ещё не стершееся в памяти (редко возвращаются уплывшие за великое море, по правде говоря!). Было так, что по должности советника и склонности к познанию людей держа в Иерусалиме открытый дом, дядя принимал у себя и рыцарей - назарян. Из них один юноша под предлогом учения языка и чтения рукописей в дядиной библиотеке не мало гостил - живал в нашем городском доме. Имя отец Фаруха и мой дядя произносил, кажется, "Робер-ад" или "Робарт", – точно нельзя поручиться.

  Сказано в святых строках Корана: "А щ е  к т о-н и б у д ь из многобожников просил у тебя убежища, то приюти его, пока он не услышит слова Аллаха. Потом доставь его в безопасное для него место". Горе! совсем не так вышло! Коварнее многобожников** пришельцы из-за моря несут с собой беду, подобную внезапно налетающему песчаному смерчу! Одна из младших сестёр моего дяди луноликая - как поют нечестивые поэты – Асийя с приглянувшимся ей иноверцем тайно бежала - оставила дом. Вот что значит, выучив грамоте, позволять дочерям выходить на пиры! 

Похищение – не такая ещё беда. Пятая дочь! Повинившись, в наложницы выкупи у семьи никому ещё не обещанную женщину. Беглянка же, чтобы стать первой и единственной женой похитителя, крестилась. Наихудшее из деяний - есть отступиться от закона, Великого Пророка! Нет прощенья отступникам святой веры! Рыцарь - похититель (отец мой!) после того скоро погиб в сражении. Были ли у него родные?! Об этом не знает писавший – не помнит. Наречённая Мариам (Марией) беглянка (мать моя!) умерла после рождения сына. Милосерднейший дядя забрал младенца...»

  С колен свиток скользит на пол. Моя светлая кожа. Отец – назарянин! Быть может, он тоже читал сказки про дев – гурий, когда увидел мою мать?.. Пышной бессмыслицы словесных ухаб пышной уже не замечая, несусь по строкам: «О т е ц  мой повелел, что если горестно возлюбленный племянник его когда-нибудь вернётся, с искренним прощением дядя шлёт ему своё благословение и то единственное, что принадлежало его отцу – шлёт назарянское кольцо, у матери племянника, у умершей женщины взятое, как она сама просила. Хотя по нынешнему мнению самого Фаруха лучше было бы пожертвовать нечистый дар нуждам милосердия, но пусть брат его поступает, как знает, ибо дядя хотел отдать кольцо ещё тогда перед поединком, да в праведном гневе запамятовал. Воля же умершего господина отца священна, и нарушить её, он, Фарух не мыслит.....».

  В кожаный тиснёный мешочек был вложен мягкий шёлковый. Из шёлка на колени выпав, чернёного серебра перстень – соскучившийся по свету рубин стрельнул красным лучиком. Везёт мне на рубины: второй рубин к первому подаренному Хакимом рубину. Только хакимов рубин - густо красный, этот же бледнее - с севера как и его прошлый хозяин. С мужской руки тяжёлый перстень - изначально не женское это  украшение. Видно, другого ничего не было у отца в подарок любимой. Что же! Когда бирюзой становятся кости разлучённых влюблённых, истинная, кровью  за себя расплачивающаяся любовь почему не может стать рубином?! Вот тут ещё вьётся по ободку вокруг камня мельчайшая вязь: «Ubi caritas et amor, deus ibi est – «Г д е  милосердие и любовь – есть Бог». Да?! И по внутреннему круглому ободу тоже латынью – «Роберт Чое де Лино».

Здесь память моя немедленно выстрелила забытыми словами моего проводника - старого босоногого монаха: «Младший брат кюре, Роберт, в Святой земле влюбился, женился будто с проклятием родных невесты, и вскоре погиб в сражении. Молодая жена и младенец умерли. Тогда старший брат во искупление всех вольных и невольных   грехов, принял постриг». Аллах и печальная назарянская дева! Да ведь и на отданном мне кюре  на образе ведь сзади такая точно же надпись – девиз! Так кюре мне – тоже дядя?! Вот ведь какая весть ждала меня пятнадцать лет! Знай я раньше... А что бы это изменило? Кюре тогда уже уехал – затерялся.

  На левый безымянный палец вдев кольцо (пальцы мои уже не были так тонки как пятнадцать лет назад), рассеянно дочитываю послание. Со всё более расползающейся туманной витиеватостью брат мой намекал, что отдал уже всё, мне принадлежащее, ничем более мне не обязан, хотя и предлагает свои услуги при необходимости... Нет у меня такой необходимости. Не претендую на часть наследства от дяди. Счастье и перст судьбы, что меня, отчаявшегося и глупого, судьба в прошлом столкнула с Хакимом. «Палестина тебе – не родная», –  мудрейший всегда прав. И как ответную дань вежливости - пишу ответ моему незнакомому брату:

«...Связанный словом и делом скоро понуждаемый вновь отбыть за море, безмерно опечаленный, что не могу посетить взрастивший меня кров, в сердце своём сохраню я образ почтенного дяди моего... (и прочая, и прочая, как положено!) Милостью неба преуспев на жизненном пути, ни в чём не нуждаясь, за сообщённые сведения и пуще – за память – безмерно благодарный (искренне!) брату моему, Фаруху («Ханжа... Когда он за сто вёрст горами скрыт, мне люб!», – хотя и ханжа, но честно поступил!), с почтением к этим строкам прилагаю я скромный подарок...» – к письму приложен достаточно ценный, но едва ли особенно нужный Фаруху кинжал.
 
  Ох! Уже разучился я так скучно, так выспренне писать, да, спасибо, память выручила – вспомнил:рука сама пошла, как говорится. Отослал ответ с отдохнувшим гонцом теперь главы рода - эмира Фарух ибн Махмуда. А мои источенные временем старые нити родства теперь и совсем оборваны. Впереди новый путь – новые врата судьбы. Вот только где к этим вратам судьбы ключ? Да ведь Хаким обещал мне ещё прощальный дар. Ожидая обещанного, пойду-ка я пока бродить по городу: может быть найду в памяти ещё что-нибудь полезное или на дороге подберу...
  ____________________________

*Джейхун – от арабского названия реки Аму-Дарья – "бешеная река". В рубаи «джейхун» символизирует  огромный поток человеческого горя на земле.

**Многобожники – так мусульмане называли язычников, а иногда и христиан, так как те поклонялись иконам - рукописным кумирам. В то время как в исламе запрещено изображение - овеществление божественного.
                           
 

Тьма, пришедшая со средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город... Опустилась с неба бездна и залила... базары, караван-сараи, переулки, пруды... Пропал Ершалаим - великий город, как будто и не существовал на свете. (Михаил Булгаков "Мастер и Маргарита")
                ___________________________________
             
               
15. ПЕТЕРБУРГ.  О  ПОГОДЕ  И  ВЫШИВКАХ.  Что-то  около четырёх утра, за окном – ни тьма, ни свет. Долгожданный, наконец-то пошедший и мерно и деловито шуршащий дождь моет блаженные иерусалимские кипарисы...  то есть суровые петербургские тополя. В моей петербургской квартире под оранжевым солнцем абажура цветными карандашами набросан на картоне эскиз Иерусалима: шафрановая пустыня, розовая линия стен, зелёные вышки – кипарисы.  За кипарисами уже не в плоскости, но в натуре - пузатая башня наполовину опустошённого (не в первый раз!) пузатого  чайничка с заваренным китайским молочным улуном. Единение культур сквозь века, чёрт возьми!

   У стола на диване прабабушкино рукоделие - ещё в дореволюционную бытность крестиком шитые разноцветные подушечки. Подушечка первая: геометрический цветовой взрыв – к пяльцам приспособленная абстракция. Подушечка вторая: в двух ядовито зеленеющих листьях роза, малиновая с оранжем – цвета остывающего пламени, как вспоминающая прошлое тётя Катя объяснила прабабушкино художественное видение данного рукоделия. Интересно, кто-нибудь видел когда-нибудь не гаснущее, а именно остывающее пламя? Это сюрреализм или метафора угасающей любви?  Саму прабабушку постигло жестокое любовное разочарование, или это просто фантазия на заданную тему?.. В любом случае получилась очень, очень тревожная и даже опасная роза, как казалось в детстве Лёвочке шестилетнему. Может быть, она даже сильно ядовитая роза?.. Понюхаешь такой цветочек или уколешься его шипами ненароком, вот и будет тебе  - "Господи-боже-мой"! Поэтому когда я - ещё маленький Лёвочка - сидел на диване, то на всякий случай подушечку переворачивал вышитой розой к диванной спинке. С обратной же стороны картинки не было,- просто до блёклости выцветший и потёртый некогда очень зелёный бархат.

 С обшарпанной неумолимым временем шёлковой кромкой-бахромой третья подушечка самая большая почти целая подушка. На третьей подушечке вышивка всё тем же крестиком - на голубоватом с синими крапинами фоне (не аллегория ли снов?) лежит - вроде как спит легавая тощеватая собака. Совершенно немыслимого цвета - жёлтая с розовыми пятнами собака – в искажённой пропорции огромную, вполне драконьего размера лапу тянет к на диване сидящему. Это поопаснее ядовитой розы будет! Розы хоть бегать не умеют!.. С тощей собакой Лёвочка старался подружить, этому недокормленному животному из милосердия тыча в морду не вышитую, и не нарисованную, а настоящую миску с супом. Не ест собака. Не понимает, глупая! Тогда вливаю в неё – на подушку выливаю суп.

С тех пор пятна жирные так полностью и не отстирались. Уже это первое деяние по водворении моём в Катину квартирку не предвещало моей дорогой тёте мирной жизни! Интересно, сколько меленьких крестичков в каждой картинке?! В цветных восьмёрочках в крестиках сколько таится - вобрано времени? Сколько раз прабабушкины пальцы втыкали иглу в основу вышивки?.. Раньше люди были терпеливее. Много занимаясь шитьём и прочей мелкой ручной работой, женщины в прошлом были уравновешеннее мужчин, – вскользь упомянуто в учебнике общей психологии для вузов.
 
 На подушечке пятой вышито нечто подобное городским стенам на фоне жёлтой пустыни, и в центре её размером схожий с тараканом верблюд. Значит, по мысли вышивальщицы это вполне мог изобразиться Иерусалим. Прабабушка свои широкие взгляды на мир воплощала в вышивке. А я нынче ночью взамен вышивки чертил. И вот к утру уже готова - лежит на столе целая  карта - картинка Иерусалима в миниатюре. Верно написано в учебнике психологии, что  активное делание чего-то руками помогает пережить стресс.  В моём данном случае стресс ударил как вспоминание – видение прошлого. Одновременно я вспоминал и рисовал, и мозги работали как бы в две магнитофонные дорожки в обоих временах. Ведь когда я могу рисовать карту так или иначе, значит могу и из прошлого что-то ненужное,  больное – отсечь, что-то хорошее, нужное – забрать.

Ладонь на куске карты, – под ладонью часть прошлое. Выходит даже забавно. Вот только кто смотрит через ладонь: я - "Отсюда" (из Петербурга) "Туда" в прошлое?.. Или наоборот -   Юсуф "Оттуда" (из прошлого) смотрит сюда ко мне в настоящее?..? Я в прошлое смотрю, он – в будущее...  А если мы как бы отражаемся в параллельных зеркалах, значит для каждого из нас время самое что ни на есть настоящее?! Юсуф... Я ли его придумал? Он ли меня?

 Здесь, в петербургской квартирке на книжных полках - розовые двадцать томов с подобием щита на корешке – лучшее собрание шотландского чародея – упоительнейшего романиста сэра Вальтер Скотта. Пряча очередной розовый томик под парту, вне школьной программы читал я сэра Вальтера на уроках русской литературы, а по программе «Онегина» на физике читал юный любитель противоречий. В итоге было - 5 по рус-литературе и три с двумя минусами по физике. Итак, сэра Вальтера Том 19: бегут по прямому лезвию рыцарского меча буквы – «Талисман».  Действие в Палестине. В конце третьего Крестового похода измотанные крестоносцы на жаркой пыточной сковородке пустыне. Сэру Вальтеру Скотту не и чем беспокоиться. у Сэра Вальтера в его мастерских романах всё на своих местах. А вот в моей истории всё так запутанно,  - с ног на голову перевёрнуто..

   В «Талисмане» крутая интрига: на фоне песчаных просторов Палестины любовь и честь. И  в конце действия Божий суд – победная битва бедного рыцаря со знатным  клеветником. Но дрались равные мастерством противники оружием равным - мечами, и дрались без видимого, как у меня, вмешательства святой назарянской девы или иных потусторонних сил. В качестве даровавшей победу силы выступила - чистая совесть одного из  двух противников. Стоявший у истоков реализма (как пишут ныне) сэр Вальтер был решительно против чудес в романах по исторической вышивке - канве. А вот моему герою с одним реализмом победить никак бы не удалось, вот и пришлось автору изворачиваться - призвать на поле боя святую деву. В "Талисмане" после даровавшего победу правому справедливого Божьего  суда в знак согласия пьют в жару особенно восхитительно ледяной напиток щербет почти легендарные правители - король Англии Ричард Львиное Сердце и обаятельный, загадочно многоликий султан Салатдин, переодетым арабским лекарем к больному Ричарду являвшийся в лагерь крестоносцев.

Вот откуда - из этого романа - взялся Салатдин, победным отзвуком проскакавший у границ моей повести и мудро в неё не вошедший. После Вальтер Скотта что делать и делать великому султану в моём сочинении – клубке путанных времён?! И я – не Шотландский чародей. И герой мой в конце – не переодетый шотландский принц. И не ждите! Что дальше случится в моей повести пока даже и не представляю. Всё пошло не по плану. Всё не так. Всё вкривь и вкось, как на вышитой подушечке то ли собачья, то ли драконья лапа, или как неверная перспектива на рисунке юного художника.

Герои мои, не интересуясь мнением автора, поступают как им вздумается, делают, что им взбредёт в голову. Сварившись в котле воображения, окружающее преобразилось, без предупреждения преображая - переделывая сознание  воображавшего себя автором. И что в такой ситуации далее случится в моём романе, - кто предскажет?! Время линейно только в евклидовом пространстве, которому не подчиняется пространство мысли. Однажды задуманное живёт - проживает нас, заставляет жить по не вычисленным наукой законам. Требуя исхода, выдуманное порой вталкивает в странные нереальные состояния, но когда нечто живёт и мыслит, можно ли сказать, что это - "нереальность"?!

 «Где милосердие и любовь – там Бог!» – из этой точки Сэр Вальтер рыцарски отважно пришёл к выводу равенства – нужности любой веры в среде её возникновения, но и вредности этой веры, как навязываемой насильно другим. Насильственное рвёт покров истины. На тот простой вывод многих современников Скотта сердились даже до крика и печатных наездов. Не особенно-то прислушиваясь, – истина дороже! – Сэр Чародей продолжал с честью и удачно, хоть и не без ран, сражаться пером – с чем? С тем же, что и мудрец, учёный и поэт  Омар Хайям, и как его тень благодатно пригрезившийся мне Хаким. Все они и многие другие в творчестве не  успокоенные  сражались с мёртвыми догмами. Например, в романе Сервантеса* рыцарь Печального образа - Дон Кихот Ламанчский, принявши ветряные мельницы за великанов, с мнимыми великанами сражается и, естественно, побеждён: в пух и прах разбит чуть не насмерть. И было бы не в романе, а в жизни покалечен насмерть. Зачем же Сервантес измыслил такой странный поворот сюжета? Затем, сцена эта, как и многие другие колеблютт мёртвые догмы в голове читающего. Один усомнился, другой усомнился...  Если роман всемирно известен и читаем, сколько всего усомнившихся?..удачливее.

Есть мнение, что именно мёртвые,  "каменные" догмы - исток всех войн и пролитой крови. Закон - ещё не догма. Закон призван нести обществу благо и способствовать  благому творчеству. Но так тонка, так неуловима грань омертвления закона в догму! Мёртвые догмы - это удушение, гибель творчества: разве можно творить в кандалах?! Полная гибель дарованного людям творческого начала равносильна гибели человечества. Почему? Потому что в мире нет ничего по форме вечного, незыблемого. И со временем неизбежно изменённый облик на новом отрезке пути должен воплощать уже нечто яснее отражающее истину. Если не так, тогда якобы  "творение" - это разваливается на занозистые кусочки и кусманчики догм, которые просочившись в чьё-то сознание, способны оледенить сердце и убить душу. Так что нацеленный на благо бурный процесс творчество может обернуться и злом.

 Представим без имён, что некто в порыве дарованного небесами творчества и самопожертвования основал исполненную милосердия религию. И сам он либо его последователи, вообразив себя всегда правыми борцами за веру истинную, самим себе - существам "высшим" догмы нарушать позволяют: чего с врагами - с неверными церемонится!..  Здесь и патриарх Ираклий, и Ридфор, и ложная клятва Рансея, и имя всех таких легион. Потому что перевёртыш тяги к творчеству в мёртвую жестокость догмы от природы заложен сидит в каждом. Стоит только полностью удовлетвориться свой мыслью,картиной, поступком и т.д. И вот уж во имя милосердия и истины льются реки крови... Есть хоть одна себя не запятнавшая кровавыми догмами религия?! Сомнительно. Вот так и получается по пословице, что "благими намерениями дорога в ад вымощена".

  Надо думать, что в моей настоящей жизни осколки догм изображал мой отец, но ему-то кто навязывал такую роль? Сам избрал, считая единственно правильной, эту роль  и мне пытался навязать. А Катя совсем не такая! О, моё в Катином обществе почти беспечальное детство (ангины и походы к зубному не считаем)! Чтение вслух. Кумиры: Айвенго. Потом Булгаков. Город Ершалаим.  Иешуа Га Ноцри на пилатовом допросе во дворце Ирода, на карте Иерусалима 1187 – 1202 года уже отсутствующем – разрушенном.

 «Ч т о  е с т ь  и с т и н а?» – «И с т и н а... в том, что у тебя болит голова...»  – похоже, что от головной боли истина во все века просто неотделима!
 «Ч т о  е с т ь  и с т и н а? - задавшийся этим вечным и вопросом как бы и совсем вылетает  из всякого времени. Не верите, – так сами проверьте. Вот прямо сейчас разве не можем мы оба быть живыми и видеть друг друга: там, в прошлом,  Юсуф грезит о будущем. Здесь, в настоящем, другой «Он»  - Я склоняется над картой. Наклоняюсь над картой, увеличиваю масштаб...

И вдруг оживает, из двухмерного в полный объём вырастает рисунок: узкие улицы, дома, храмы одинаково почитаемого мусульманами, евреями и христианами многократно прославленного, легендарного и скорбного, на крови стоящего города Иерусалима. Когда бы за тысячелетие пролитая кровь выступила наружу, разве не потекли бы по улицам и улочкам кровавые потоки? Тогда и дома, и храмы, и люди отражались бы в солёной красной жидкости, необходимой для жизни тела, но страшной, когда она в не предназначенном природой месте. Теоретически, эту кровавые потоки в городе можно не только вообразить, но изобразить. Только думаю, что не польза от этого будет, а ненужная "страшилка" и соблазн другим - прочим. Например, художнику Филонову не следовало рисовать - выпускать на волю уродцев в "Пире королей". Шестилетний Лёвочка был прав. Дети нередко правее взрослых, только не умею объяснить свою правоту.

 Слово коварнее рисунка, но и честнее: текучее слово таит неучтённые возможности. Остался же жив мой герой, благополучно не утонув в реках крови, герой – снова на перекрёстке судьбы. Считаем: в 17 уехал, странствий плюс 15 – около тридцати трёх лет, значит. Переломные годы. Пропал румянец и юношеский пушок на щеках. Не красавчик юноша теперь, а своеобразно красивый мужчина. Тонкое такое, нервное и для местного светлое лицо, осененное живой мыслью, как затёрто, да верно говорится. Брови дугой, бородка. Нос, без горбинки, прямой. Зубы, наверняка, – дивные!? Пока не видно. Задумавшись, молчит мой герой.
 
  Юсуф меня по годам старше, но моложав, и видимся мы вровень. Вот одеты мы точно несхоже. На нём до пят такое того времени одеяние (я изучал искусствоведческие альбомы): мужская рубашка с длинными до косточек нервных пальцев рукавами. Сверху этого нижнего одеяния ещё  б и ш т – такая широкая вроде плаща верхняя накидка, голубая с серебряным кантом. Перевитый цветной жгут – гутра удерживает ещё одну накидку головную: такой на голову накинутый платок спереди до середины лба, а концы по обе стороны почти до пояса. Такие одежды арабы ныне носят на религиозных ли других торжественных церемониях.
 
  У  Юсуфа с рубином перстень на левом безымянном пальце. Пряжкой с рубином на груди приколоты концы гутры: сверкают оба камня, сияют. По мнению встречных, родом не из Иерусалима, не бедный приезжий обходит - с любопытством оглядывает городские святыни. Всё как и обычно, как и все паломники делают.

По возможности сторонясь толпы, идёт красивый паломник по улицам. Затенённые лобным коротким краем гутры и ресницами глаза пробегутся - оценят окружающее, да снова в глубь себя нырнут. Смотри же, Юсуф, - сюда ко мне. Я хочу с тобой поговорить!! Раздвоение... Петербург - сейчас. Иерусалим – тогда. И на все времена одна жаркая арена мнящегося божьим, а на самом деле людского неверного суда...
 ______________________________________

*«Дон Кихот» («Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский»; 1605-1615) — роман испанского писателя Мигеля де Сервантеса Сааведра (1547–1616)
____________________