Суд Божий-21. Генуя - Столица Мореплавателей

ИЛЛЮСТРАЦИЯ: Порт в Генуе. Масло. Стиль импрессионизм
 _______________________________

ЗДЕСЬ ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА РОМАНА - ФЭНТЕЗИ, в котором сюжет раздваивается на два времени: действие "прыгает" из современного Петербурга в средневековую Палестину и в данной главе в средневековую Геную. Но закончится роман в современном Петербурге.
                ____________________________________

КОНЕЦ  ГЛАВЫ 20: ...Пока я рассматривал свои приобретения, словно размазанная акварель, потускнели, утонули в сумерках зеркальные осколки водного зеркала. Наступило между тьмой и светом, между ночью и днём – междумирие. «Конь белый дня, конь Ночи вороной Летят сквозь мир...» Зависая над мачтой, смеётся коварная полная луна. Что сказал бы на моём месте Хаким?  И в ответ на вопрос то ли ветер дохнул, то ли вправду ответ донёсся - прозвучал: «А  з в ё з д ы  в буйном головокруженьи Несутся мимо в вечность по кривой...» Чудится, что будто не из глины уже фигурка, а настоящий только немного лунно-прозрачный Хаким. Заговорил! Тут вдруг закачало кораблик, – нашёлся легкомысленный гуляка ветер.
                _________________________________________

            Те, что ищут забвения в чистом вине,
            Те, что молятся Богу в ночной
                тишине, –
            Все они, как во сне, над
                развернутой бездной,
            А Единый над ними не спит
                в вышине! (Омар Хайям)
                *          *          *
               
ГЛАВА 18. Г*Е*Н*У*Я - С*Т*О*Л*И*Ц*А   М*О*Р*Е*П*Л*А*В*А*Т*Е*Л*Е*Й. Генуя- столица мореплавателей не редко с уклоном к пиратству, - что греха таить! Генуя - город-порт у ног горы, отвесной крутизной карабкающийся на эту гору. В оранжевых лучах заката розовыми сотами лепятся по горным склонам домики и домишки. Между городскими сотами к вечеру одной стороной темно синеют, другой – недолгим закатным золотом вспыхивают деревья. И как гребень на шлеме рыцаря, вздымается над городом самая высокая горная вершина. На горный шлем-гребень падая, закатное солнце косыми наклонными лучами прощально бьёт в бухту. Тогда нежно алеет вода. Розовеют на берегу камешки. Розовые человечки в юрких маленьких лодочках спешат к вошедшему в бухту нашему усталому кораблю.

 – Ты принёс нам счастье, чужеземец, – сипл и сорван голос капитана нашего кораблика. – Ты всё сидел, сидел, день и ночь в небо смотрел как безумец. А вот, поди-ка, наколдовал – поймал ветер в блестящую тарелку.
 – Я не колдовал. Я думал.
 – Называй как хочешь. И то, что ты добавлял в оставшуюся воду, хорошоукрощало жажду. Что дороже пресной воды в море?! Поэтому возьми назад свою плату, – тянет назад кошель с монетами назарянин капитан, местный уроженец.
 – В нужде бы взял. Но нужды нет. За этот счёт, без платы возьми того, кому плыть нужно, а денег нет.
 – И то частенько беру таких, – буркнул моряк, – ради удачи беру. Чтобы за за то и мне милосердие свыше было. Ведь скольких моих товарищей уже не дождалась могила на суше?! Раньше-то у меня был больше корабль, – разбило в щепки о прибрежные скалы. А я, вот, жив. Лежал после крушения полумёртвый на пустынном берегу, – подобрали. За удачу прошлую и на горизонте надо обязательно платить судьбе.
 – Тогда заплати судьбе и за меня.
 – Ладно, – капитан подкидывает кошель на ладони, – монету брошу на валуны, монету – в глубину, монету – на ветер. Остаток с ребятами разделим. Много тут чужеземцев. Из них ты самый чудной, колдун!
 – Я – не колдун. Лекарь.

 – Колдун, фокусник, лекарь – одно, по мне. Был бы человек полезный. Однако же, знаешь, путник, прими от меня добрый совет: чужедальнее чудное платье смени-ка лучше на обычное здешнее. И тарелку свою припрячь от лишних глаз. Добро говорю. Торговцем, что ли, назовись. Много здесь торговцев. Уж чем только тут не торгуют! К торговцам церковники люто не цепляются.
 – Ты веришь в бога, капитан?
 – Монахи говорят, что наш Бог думает за нас о всём. Надо верить. Беспокойно без бога. Тревожно.
 – А ты – ты сам-то веришь?! Отец твой как верил?

 – Как все верили, так и отец верил, так и я верю. Если ты некрещёный, да  креститься хочешь, тогда ступай в городской собор. Большой собор Сан-Лоренцо, – там всё тебе расскажут монахи. Я же простой человек, в благодати господней не умудрёный, вдруг криво расскажу? Как в море идти, сам я всегда припадаю к мощам святого Лаврентия. Помогает пока добрый святой. Отцу помогал. Дед и отец ещё крепко верили в попутный белый и несчастный чёрный ветры. Я тоже верю. Как не верить! Сам ты видел?!
 
 Для таких как старик на Крите и этот капитан бог -  тот, кто дарит им удачу, позволяет выжить. Это понятно. По сути верят они в природу и в удачу.  Тут беспокойно раскалённая, готовая вспыхнуть кровавым пламенем ненависти Храмовая гора почти осязаемым видением встала перед глазами. Что же такое есть Бог для подобных патриарху Ираклию и рыцарю клятвопреступнику Рансею? Не понимаю. Не капитана же об этом спрашивать.
 – Что же! Попутного тебе белого ветра, капитан!

 – И тебе удачи, вольный странник! – он крепко хлопает меня по плечу. – С неба будто, со звезды упал ты: неведомое людям – ведаешь. Всеми знаемое – не знаешь. Ты от греха не показывай никому своё колдовство. Не все такие, как я. Особенно монахам не открывайся. Крепко не любят монахи всего такого. Любопытный ты, так не накликай беду. Лишнего не болтай. Да много и не спрашивай лишнего.

               

              ...Променяй свою вечную скорбь на
                веселье,
              Ибо цель никому не известная
                в нём.  (Омар Хайям)
                ________________________
          
               
Генуя изнутри, вблизи не розовая – пёстрая. Узко вьются предпортовые теснейшие улицы: расставь руки – по обе стороны коснёшься влажных стен. Город – как огромный многопалубный корабль с большой командой и с ещё большим числом путников. На верхней палубе через уличные провалы кинуты шаткие дощатые настилы - переходы меж нависающими крышами. Вместо парусов на верёвках сушащееся бельё и прицепленные на весу горшки с плющом совсем перекрывают небесные просветы. По крышам удобнее переходить к соседям, чем по низу. С крыш – высматривают прибывающие корабли. На крышах пьют вино и болтают. С крыш будто невидимо с неба окликаемые разносчики исчезают в каменных щелях, бодро карабкаются вверх по узким крутым лестничкам. Снизу вверх одуряюще тянет в щель улицы нездоровой сыростью, сверху вниз опускается сладковато-одуряющий храмовый дым от ладана. Слышится печальное пение над умершим на крыше.

  Чужакам на крыши так сразу хода нет. Для прохожих чужаков нижняя палуба - сумрачный лабиринт со сточной вонью. (Не зевай путник: сверху могут и помои выплеснуть!) Порываясь к невидимому небу, над проходом нависают, будто на голову валятся стены. Тут и там в нишах лампадки перед подобием лика печальной Девы. Кланяюсь Деве – сколько раз уже помогла?! Всем помогает или это так кажется, и сами себе люди помогают?! Опережая меня, ручную тележку с нехитрым скарбом катят мимо мужчина в старом лоскутном плаще и красивая, но печальная рыжеволосая женщина. На тележке горбится, старчески морщась, чавкает чем-то маленькая сморщенная обезьянка в меховой жилеточке и синей юбчонке. 

  Везде снуют торговцы с остро пахнущими рыбными корзинами. Нагибающиеся из окон голорукие местные назарянки с влажными глазами без стеснения меряют - оценивают прохожего взглядами.
 – Ай! Неосторожный чужеземец! Налетел - чуть не рассыпал дорогой заморский товар! Разве видишь плохо? Сладкие финики, заморские! Ты, верно, не ел никогда таких. Попробуй...

Да ведь это уже было! Только в Иерусалиме я, помнится, рассыпал с лотка апельсины. Теперь, здесь на Иерусалим всё похоже и непохоже. Покупаю финики, чтобы отвязаться. Доволен торговец: со сговорчивым покупателем даже и столкнутся не обидно.
- Ешь на здоровье, чужеземец.

Похоже, хорошее, мудрое слово "странник" здесь не в чести. Здесь говорят - "чужеземец": не свой, то есть. А не свой - он непонятный и опасный. Недаром капитан советовал мне переодеться. Везде ступеньки и ступенечки каменных лестниц и лестничек. От порта вверх и вниз и снова вверх улочка - змейка вьётся и вползает в улицу - змею пошире и побогаче. Здесь в лавке беру – хвала Аллаху и всем, какие есть здесь святые! – не тесное местное платье. Теперь от генуэзцев чем я особенно отличаюсь? Много здесь черноволосых и посмуглее меня. Белое подаренное Хакимом одеяния я бережно сохраню: в нём буду наедине сам с собою думать, в нём следовало бы и умереть в свой срок...

 К центру города улицы всё расширяются. Вот без навесов – корабельных мостков над головой просторная улица Старейшин, городских управителей. Не дома, а с облачными причудами затейливостью спорящие многоарочные дворцы, и хитро раскрашенные в зелень с пурпуром, в белизну с лазурью, в синь с золотом. На воротах и стенах морды львиные и других диковинных зверей вроде немых стражей. К этому у многих дверей с венками и мечами людские статуи.

Вот на моём пути дом так дом!! Каменные тела - копия живых людей по обе стороны от входа. Три мраморные ступеньки ведут к двери, а над ней в острой полуарке благословляет входящего на стене писаный святой – покровитель хозяина. Дома с претензиями на храмы. Настоящие храмы между домами. Много здесь вырезано на камне стен ликов святых, - прямо как город праведников! Но много в камне и в красках и химер - скалящихся небывалых страшных рож. А вот здесь над головой наддверного святого ещё круглое окно, будто парит над святым цветок... Совсем как на моем блюде?

 Очередная улица становится уже настолько широкой, что в неё врывается не зажатое стенами голубое небо. И вдруг впереди - Храмовая гора! Не иерусалимская - собственная генуэзская храмовая гора. Все ручейки и реки улиц вбегают на площадь с новым великим собором Санта Лоренсио. Трудно затейливо изукрашенное здание описать словами. Лучше бы картину нарисовать, но красок у меня нет, а слова всегда при мне. На храмовых стенах узор: полоса светлой кладки, полоса тёмной, будто лестница к небу.* Это с толстенными стенами том жилище божества, пожалуй, способно вынести серьёзную осаду. На подходе к храму-крепости сидят стражи - мраморные львы, говорят, ещё от древних ромулян оставшиеся. Охраняют львы путь в великий непропорциональный собор - троякую фантазию из трёх башен.

К собору лицом стоять, - по левую руку с плоской крышей башня самая низкая, а много выше, подпирающая небо правая раздваивается двумя двухъярусными куполами. Один более широкий. Тот, что первого меньше, да выше, по четырём углам площадки ещё и островерхими башенками в облака целится. Между этих двух крайних башен замкнутая самая низкая главная серединная часть с островерхой без круглого купола крышей. Три части собора, и в них ведущих трое затейливых, глубоко в толстой полукруглой стенной арке утопающих ворот. 

Над самыми высокими средними вратами в глубине арки в рост выступает из камня барельеф: руку ко входящему тянет воскресший Исса-бен-Мариам. Не просто так тянет руку, а как бы стоит на своём снятом с креста лежащем бездыханном теле. Умершее тело может ли воскреснуть?!1 А бестелесный дух способен ли явиться во плоти в бренном мире? "Кто в тайны вечности проник? Не мы, друзья, Осталась тёмной нам загадка бытия..." О, чужеземец! В стране назарян не открывай никому своих тайных мыслей!

Ещё выше над головой святого под островерхой крышей в стене окно - круглая розетка огромная. Знакомо разбегаются от центрального круга розетки лепестки, – сеет в мир формы круг мироздания. Да это же исполненное в другом материале и большем размере моё у старика на Крите купленное блюдо! А ведь собо-то совсем новый! И 30 лет ещё не прошло, как возведён Сан-Лоренсио, блюдо же моё выплыло из глубины седой древности.

 Мироздание! Ты всегда было! Бесчисленны твои лики, - эта вера истинна.  Иерусалим, Критос, Генуя – как отдельные лепестки с розетки над вратами собора. На в прошлом не для живых предназначенной земле месте – над незапамятной древности останками романского кладбища – возносится над прахом великий на крови храм в память замученного назарянина Лавренсия. Отчего же почти все храмы возведены на крови, да на костях?! Взамен назарянских костей, недавно щедро рассыпанных в Палестине, оттуда вывезенные древние святые кости Иоанна Крестителя заключает в себе дивный собор Санта Лоренсио. Мощами этого святого и знаменит храм. Верят, что посетить его - как Палестину посетить.

 С благословения над дверного Исса-бен-Мириам входят и выходят из огромных храмовых врат кажущиеся крошечными человечки, будто с блюда мироздания упавшие. На храмовых ступенях снуют, суетятся человечки - паломники, издалека похожие на букашек. Вот поближе к храму с опаской подкатывается встреченная тележка с обезьянкой. Здесь могут стражи побить - прогнать, люди же могут и подать за забаву. Под скинутым пёстрым плащом оставшись в чём-то обтягивающем и тоже пёстро лоскутном костлявый мужчина зажигает факелы – готовится жонглировать.

  Подскакивая на узлах, скалится - по-своему улыбается подходящим любопытным обезьянка. Встают со ступенек бедные паломники, подходят ближе. Ведь никуда не уйдёт, никуда не денется собор, можно немного и потешиться. Подплывают ближе к тележке с обезьянкой и богатые носилки с бархатными пунцовыми занавесями, и их увидев, отходит, отворачивается страж, уже, было, сжавший черенок хлыста страж. Под удары медными, рассыпающихся нестройным звоном тарелок женщина поёт о великой, невиданной на земле любви прекрасной дочери короля к бедному благородному рыцарю. Медленно поёт - рассказывает, с повторами куплетов новым слушающим.

Голос поющей недурён, но излишне ровен. Сколько уже раз пропевала она эту историю?.. В глубине носилок, скорее угадывается, чем слышится лёгкий вздох, и высунувшаяся из-за бархата занавесок бросает серебряную монету хорошенькая беленькая женская ручка в кольцах. И согласно вздыхая, отирают краешки глаз растроганные зрители. Их так легко увлечь словом! Но завершено сказание, и вот уже под ловкими руками фокусника летят – крутятся в воздухе горящие факелы. Прыгает по кругу со шляпой в руках обезьянка, забавными гримасками - рожицами изображая благодарность за кинутые в шляпу мелкие медные монетки .

Кинув в шляпу тоже серебро, получил я от акробата уж слишком низкий поклон. Жду когда разойдутся зрители. А соборный стражник, видимо, ждёт, когда уйдёт хорошо одетый господин. Вот тогда... Поэтому я провожаю артистов с площади.
- Спаси тебя бог, добрый человек! Нам не пришлось отдавать ему половину денег, а то всё мог отобрать, да и ещё побить нас..
- Я чужестранец, первый день как из-за моря. Скажи, в какого бога здесь веруют? (Это я знаю, но интересен ответ.
- В Господа нашего милосерднейшего Иисуса Христа и пресветлую деву Марию все веруют, господин.

- И ты тоже веруешь?
- Да, господин.
- Отчего же не зашёл в храм?
- Мне лучше не заходить в большие храмы, господин. Моё занятие - низкое, нечистое. Так считают монахи и большие синьоры.
- А ты сам как думаешь?
- Кто спрашивает меня?! - отворачиваясь, почти шепчет фокусник. - Другого занятия у меня нет...

 Презрительная улыбка Рансея и кислая усмешка Ираклия привиделись мне за этими словами. Пахнуло жаром божьего суда. Старая история! Служители милосерднейшего господа считают проклятыми не христиан - всех исмаильтян, которые ответной ненавистью платят многобожникам - назарянам. Всегда думают сейчас живущие: наша вера единственно истинная, наш собор самый лучший, и всё наше – только наше! - истинное. А добудь-ка где-нибудь зеркало времён: в этом зеркале сколько всего из прошлого отразится?! Приходят в мир и уходят из мира люди. Многое забывается. Многое искажается в пересказах с каплей правды. От убийств инаковерующих, разве, станет эта малая капля правды морем истины? Собором ставшее чье-то стремление к небу, твоя великая мысль служит людям! Но так-ли, как творец мыслил, служит?!

                Мужи, чьей мудростью был этот
                мир пленён,
                В которых светочей познанья
                видел он,
                Дороги не нашли из этой ночи
                тёмной...               
                ___________________

 Правда, что нет одиночества в мире. Как сталкиваются люди, так в разных формах и образах незримо сплетаются мысли. Опираются люди на великие – в камне, в слове запечатлённые мысли. Объединяя, овеществлённое требует общей формы – жесткую печать кладёт и на сознание людей. И бывает так, что мысли как бы окаменевают, превращаясь в свою противоположность. Живая вера, умерев, становится мёртвой догмой. Велики творениями - храмами я восхищаюсь. Не отвергаю. Но жилищем бога даже самое безупречно красивое здание признать не могу. Не готов принять, - не моё.

  Родившись среди исмаильтян, в первой юности религиозным догмам я предпочитал сказки о девах гуриях. Это второе я уже перерос и оставил. Первого – догм  - не принял, не смог и не хочу принять. Так ли уж необходимо всегда и во всём следовать за общим? Мироздание, ты всё вмещаешь! Кто же я? Человек. Чужих молельных ковриков не крал, – уже и то неплохо. Где мой храм?! Целый мир. В нём сколько-то поживу – увижу, что дальше. В любом случае  мастерство остаётся  – людям, дух летит к небу.

Ещё не родившиеся мысли из туманного будущего! Ох, не время вам в моё нынешнее пребывание в Генуе. Весёлые шумные генуэзцы - жители многопалубных крыш моё имя Хаким Халиль Юсуф ибн Хасан на свой манер переиначили как – Юстус Закима. Само собой это сократилось до Юс Закима, что при взволнованном призывании к болящему заезжего лекаря звучало как "Юзакима", а скоро и вовсе и сократилось до - "Закима".
- Эй, Закима! Пойдём скорее в порт, на корабль, сделай милость! Наш шкипер упал и сильно расшиб бок.
- Так сильно волны били корабль?
- Что ты! Наш шкипер на корабле никогда не может упасть! В кабаке он подрался.

Эхом отдавшись, упрочилось новое имя - прозвание и в припортовых кварталах, и в богатых домах – дворцах: "Почтенный Закима! Дочь моего господина всё хворает, - плохо кушает. Зайдите к нам, сделайте милость!" - кланяется посланец. А сколько ещё моих имён - обликов остаётся рассеянными по белому свету?! Позже евреи-аптекари звали меня - Иосиф Хальм из Палестины; при дворе одного франкского князя - Юлиан Хаккин... Да мало ли ещё чего! Но волею благосклонной судьбы суждено мне было обрести и только моё при рождении данное имя. С год прожив в Генуе собрался я по завету учителя ехать дальше.
 
 – Оставайся, Закима! – уговаривали генуэзцы. – Ты парень хороший. Видный. На красивой девушке женим. У нас на крыше знатная будет свадьба. Весёлая! С крыши море всегда видно. Песни будем петь. Хорошо! А вздумает жена кричать (это случается с кроткими девушками после свадьбы!), – ничего, справимся! Вообще-то наше правило такое, что между мужем и женой не вставай! Но в этом исключительном случае должна будет жена послушать про уважение к полезному людям мужу.

 – Когда не хочешь на крыше, тогда сам женись богатой. За тебя пойдут. Хоть бы, вот городского глашатая дочка: красивая такая, да отменно здоровая с виду девица, а всё тебя, лекаря, зовёт что-то слишком уж частенько. Посватаешься, так она вмиг и выздоровеет. Одна у глашатая дочка и три корабля больших торговых. Да поясницу у него всё ломит. Как же ему тебе отказать? Где он ещё такого зятя найдёт? – обольщали весёлые, все подробности проведавшие генуэзцы.

 Увы! Не доставив новым приятелям радости женитьбой, полюбил я этот, как причудливый пирог многослойный город. Не остался, но вернусь – когда-нибудь вернусь! До свидания Генуя, столица мореплавателей! Все мы в этом огромном мире как мореплаватели - открыватели неизведанного. Всем нам грозят равно гибельные штормы или безветрие. Так попутного и лёгкого всем нам ветра!

 - Хей – хей –хо! – вперёд! Из славного города - морской республики Генуи сушей по лигурийскому побережью** лекарь - странник Юстус Закима неспешно направляется в Массилию, потом к хитрым хиспанцам, дальше во Франконию.*** Мало ли занятных стран! Три вьючных мула. Трое слуг. Двоих из Палестины привёз, одного мальчишку - генуэзца сманил. Куда глаза глядят - туда и едет мой маленький караван. Куда хочет, едет свободный человек! Беззаботно заломлен генуэзский бархатный берет. Рука – кисть с алым рубином на пальце – уперта в бок.
___________________________

*Кафедральный собор Генуи - Каттедрале Сан-Лоренцо. Возведение собора началось в IX веке и закончилось к 1118 г. Сохраняя центральную основу композиции, на протяжении нескольких веков здание перестраивалось и приобретало новые очертания.
               
**Лигурия – область Италии на северном побережье Лигурийского моря (часть Средиземного моря между о. Корсика, о. Эльба и побережьем Генуэзского залива).

***Массилия (римское) / Массалия (греч.) / Марселха – старинные названия Марселя.      
   Франкония – Франция. Хиспанцы – испанцы.