Конь мой вороной

Меж лугов и полей витает в небе ворон, над добычей кружит он. Чует смерть, чует кровь, чует лёгкую поживу. А в степи, в кругу, меж трав зелёных на лугу, воин раненый без сознания лежит. Кровь из раны сочится, земля под ним темнеет. И конь вороной на посту — не ушёл, не бросил. Сторожит хозяина покой, над его лихой бедой фырчит и, кажется, бурчит. В лицо хозяина тихонько дышит, словно что-то ему шепчет, и мордой в плечо легонько тычет. Затем копытом об землю бьёт. Но хозяин почти не дышит, и его никак не слышит. Ибо конь вороной снова над ним пышет и до него достучаться хочет. Всё над ним настырно хлопочет.

Наконец-то удаётся ему, всё же растормошить его. То ли от боли ран послышался его стон, то ли услышал он. Тут же вороной уши навострил, ржаво начал фырчать, над лицом хозяина бурчать. Тормошил, не давая ему покоя, словно говоря: «Хватит лежать. Нужно пробуждаться и вставать». Ибо конь вороной — родной. Снова мордой в плечо тычет, затем копытом об землю бьёт. В конце концов, добившись того, услышал голос хозяина своего. Ретиво ржа, склонился перед ним, топая об землю передним копытцем, словно поклонился перед ним. Ибо рядом ложится и ждёт, когда хозяин на седло взберётся и легонько к шее его прижмётся. Тогда он от земли оторвётся и к родной сторонушке побредёт, раненого хозяина до крылечка довезёт.

Ворон кружит, но не решается сесть — чует живого. Воин еле жив, но жив. Конь везёт, шаг за шагом, не торопясь, чтобы не трясти, не сбросить драгоценную ношу. Вокруг — степь, небо, ветер. А они — двое. Один — на грани, другой — на пределе сил. Но идут. Потому что связь между ними крепче стали. Потому что конь помнит, сколько раз хозяин кормил его с руки, поил из ведра, гладил по гриве. Потому что хозяин для него — не просто седок, а часть души. И пока бьётся сердце в груди вороного, он не даст умереть тому, кто дышит рядом.

Довезёт. Спасёт. Будет стоять у крыльца, пока врачи возятся. А потом, когда хозяин оклемается, выйдет на шатких ногах, погладит коня по морде и скажет: «Спасибо, брат. Выручил». И конь тихо заржав, ткнётся носом в ладонь. И оба поймут — не зря. Всё не зря. И битвы, и раны, и эта долгая дорога домой. Потому что дома ждут. Потому что есть ради кого жить. Потому что ворон в небе так и не дождался добычи. В этот раз не дождался. А значит — будет завтра. И новый день. И новая жизнь. Для обоих. Для воина и коня. Для тех, кто верит в верность, не требующую слов. Она — в деле. В этом долгом, выстраданном пути через степь. Спасибо тебе, вороной. Спасибо, что не бросил. Спасибо, что живём. И будем жить. Пока есть такие кони. И такие воины. И такая земля, на которой преданность — не пустой звук, а дыхание, второе сердце, спасение. Низкий поклон. И вечная память тем, кто не доехал. Но этот — доедет. Вороной не подведёт. Знали бы вы, как он его любит. Как тот его. Степью, ветром, бедой общей. Не разлей вода. Не разлучить ничем. Даже смертью. Но до смерти пока далеко. Слышишь, ворон? Не сегодня. Убирайся. Здесь жизнь. И она продолжается.  И да хранит вас Бог. Обоих. И всех, кто в пути. Всех, кто везёт. Всех, кто ждёт. Доброй дороги. И верного коня. И раны, которые заживают. И дом, где всегда открыта дверь. И — начало. Нового дня. Нового пути. Где преданность правит миром. А вороны кружат впустую.

Меж лугов и полей
Витает в небе ворон,
Над добычей кружит он.
А в степи в кругу,
Меж трав зеленых на лугу.
Воин раненный,
Без сознания лежит,
Кровь из раны сочится.
И конь вороной на посту,
Сторожит хозяина покой,
Над его лихой бедой,
Фырчит и, кажется, бурчит.
В лицо хозяина тихонько дышит,
Словно что-то ему шепчет,
И мордой в плечо легонько тычет.
Затем копытом об землю бьет.
Но хозяин почти не дышит,
И его никак не слышит.
Ибо конь вороной
Снова над ним пышет,
И до него достучатся хочет.
Всё над ним настырно хлопочет!
Наконец-то удаётся ему,
Все же растормошить его.
То ли от боли ран,
Послышался его стон,
То ли услышал он.
Тут же вороной, уши навострив,
Ржаво начал фырчать,
Над лицом хозяина бурчать.
Тормошил, не давая покоя ему,
Словно говоря, хватит лежать,
Нужно пробуждаться и вставать.
Ибо конь вороной родной,
И снова мордой в плечо тычет,
Затем копытом об землю бьет.
В конце концов, добившись того,
Услышал голос хозяина своего,
Ретиво ржа, склонился перед ним,
Топая об землю передним копытцем,
Словно поклонился перед ним.
Ибо рядом ложится и ждет,
Когда хозяин на седло взберётся,
И легонько к шее его прижмется,
Тогда он от земли оторвётся.
И к родной сторонушке побредет,
Раненого хозяина до крылечка довезёт.