Суд Божий 17-18. Об украденных молельных ковриках

ИЛЛЮСТРАЦИЯ: Вид на Стену Плача, а за ней виден купол мульманского храма Куббат ас Сахра – Купол Скалы

ЗДЕСЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ РОМАНА - ФЭНТЕЗИ, в котором сюжет раздваивается на два времени: действие "прыгает" из современного Петербурга в средневековую Палестину и обратно. События в прошлом начинаются накануне Третьего крестового похода (1189   – 1192) – после сентября 1186 г. Кроме упомянутых исторических лиц, другие герои этого рассказа - "родились эти люди из снов.." - как сказал герой "Театрального романа" Михаила Булгакова. Но сны бывают настолько реалистичны, что уж не знаешь, что и думать.
________________________________________

С*У*Д  Б*О*Ж*И*Й. 17-18. КОНЕЦ  ГЛАВЫ 16:  С рубином перстень на левом безымянном пальце. Пряжкой с рубином на груди приколоты концы гутры: сверкают оба камня, сияют. Верно, родом не из Иерусалима, с любопытством оглядывается небедный приезжий: обходит городские святыни, – как и обычно, как и все паломники делают. По возможности сторонясь прохожих, идёт красивый паломник по улицам. Глаза идущего затенённые лобным краем гутры и ресницами, - сверкнут округ, да снова в глубь себя нырнут, - уж не в прошлое ли? Люди вечно смотрятся в прошлое либо в будущее: я - туда, он, Юсуф, - сюда ко мне. Раздвоение... Петербург - сейчас. Иерусалим – тогда. И на все времена одна жаркая арена мнящегося божьим людского неверного суда...
                             
              Бушует в келиях, мечетях и
                церквах
              Надежда в рай войти и перед адом
                страх,
              Лишь у того в душе, кто понял
                тайну мира,
              Сок этих сорных трав весь высох          
                и зачах.  (Омар Хайям )
                _____________________

Ч*Т*О  Е*С*Т*Ь  В*С*В*Ы*Ш*Н*И*Й? «Помни: твоё имя Юсуф - в честь великого султана…» - так внушал дядя нежному книжному мальчику. Соскучился ли я по дяде? Скучают по тому, к кому привязан. Дядя меня не любил, и его тоже. Какая тут любовь, когда племянник бывал доволен отсутствием дяди в доме. А вот поговорить бы нам - понять друг друга... К чему сожалеть о невозможном.

Как и 15 лет назад иду я по улицам Иерусалима.  Нынче кто меня узнает? Печальная Дева, разве?! Так много изменилось в великом городе трёх религий! Дядиного дома нет, - улица перестроена.  Дома, где выздоравливал после божьего суда, я не запомнил. Вот и назарянская часть города. Здесь должен был бы я выйти на площадь, а её нет. Где было ристалище, – теперь новая часовня. Это был новый и всё тот же город, где в любой момент из ничего, из пустяка могло разверзнуться жаркое кровавое ристалище, поименованное "суд божий"

 Дальше и выше в гору бежит разномастное людское смешение к вожделенной для паломников цели - к Великому Храму со странно мрачным как надгробие куполом. К этому центру тянутся всё: улицы и кривые улочки, торговые галереи, обнесённые глухим камнем стен дворики; ниши, в которых томятся солнечным жаром замученные - горяче каменные назарянские святые. И вдруг вразрез всему устремлённому к назарянской святыне покачивается на обрыве улицы рыже оранжевый купол-конус старой чалмы: многолетним каждодневным солнцем до черноты обугленный белобородый дервиш заклинает змей на потеху публике. Останавливаются идущие, смотрят.
 
  Под тягучий свист флейты медленно поднимаются из плетёной корзиночки две плоские, черненькие кобриные головки всё выше и выше, покачиваются на тонком чёрном стебле туловища. Раздуваются нарядные узорчатые капюшоны, такие красивые и такие опасные. Неуловимо подрагивая, молниеносно высовываются смертоносные язычки. В ледяных кобриных глазах дремлет на время притушенная ненависть. С детски жадным любопытством смотрят на чудеса, от чудного ужаса охают со смертью об руку море бесстрашно переплывшие паломники. Храм – вот он: уже рукой подать. Подождёт храм, сколько лет стоит на одном месте и ещё постоит. Летит в деревянное блюдо монетка, другая...

Говорят, что заклинатели вырывают змеям ядовитые зубы, чтобы люди и платили за интересное зрелище, и опасности не было. Однако слышал я и совсем другое: настоящий дервиш всегда играет со смертью, и кобры у него сохраняют смертоносный яд. Этот - настоящий дервиш или фокусник? Как знать...

  – Мир вам и милость Всевышнего! – важно благодарит подающих дервиш. «Деньги есть. Молока вам куплю!» – серовато пыльным спущенным концом чалмы отирая потное лицо, он довольно подмигивает кобрам, и понимающе смигивают в ответ две пары подёрнутых плёнкой холодных кобриных глазок. Змеи очень любят белое сладкое молоко! Тонкие чёрные туловища - стебли медленно будто оплывают, стекают в корзину, и медленно опускаются опасные кобриные головки.

Мирно живут кобры с этим человеком: вместе пропитание добывают. А зубы-то ядовитые у кобр всё-таки не вырваны! Видно, не простой человек этот заклинатель - святой дервиш? Бережно он гладит пальцем глянцевитую головку, другая кобра - гляди-ка! - сама трётся о руку.

Насмотревшись на очередное чудо востока, бредут дальше паломники, вспомнив про вожделенную цель. Звенит на блюде заклинателя и моё серебро. Дервиши слывут мудрыми, и что я теряю от вопроса?!
  – Абби му-Хтарам (Почтенный Отец)! Усердие на пути Аллаха - джихад - нуждается-ли в пролитой крови?
  - Ай-ай! Как могу отвечать на такие вопросы?! Мой дед меня бы побил. Человеку правильно распорядится только своей жизнью. Хочешь джихад? Тогда пойди и скажи тирану - "тиран", он тебя замучает, убьёт, а Всевышний потом в раю вознаградит за слово истины. Таков выбор.
  - Отец! Что есть Всевышний?
  – Це-це! – с сожалением цокает языком хозяин змей. – Ай, светлый господин! Какой мудрец объяснит? Скажи кто, – пойду к нему двор мести!

  Не заработал – не берёт с блюда от меня вторую монетку мудрый дервиш. Ни серебром, ни даже золотом не покупается ответ на такой важный вопрос. Чем же покупается - жизнью? Над краем плетёнки глянцевито-чёрные кобриные головки, не мигая, понимающе смотрят на меня, быстро высовывая опасные раздвоенные язычки. Кобры тоже слывут мудрыми. Жаль, - не скажут ничего. Поклонившись, хочу отойти. Вслед мне от дервиша летит:
  – Кто так спрашивает, – сам найдёт. У каждого свой Бог. Думай, - Всевышний – твоё стремление к нему!
  – За мудрое слово спасибо Отец!
  – Удачи и тебе, Странник Всевышнего! - ну, этот титул я пока ещё не заработал.

   Хорошо он сказал: не хуже Хакима! Не всю ли жизнь мне странствовать? Сколько жизней? Хей-хей-хо! Вперёд! Впереди – назарянский магнит Палестины – храм Гроба Господня. В нём что особенного?! Не особенно большое здание (сейчас-то он - большой, многоярусный, - примечание там побывавшего Льва Вадимовича). И идут, идут, – день и ночь стекаются к храму запылённые, усталые, измождённые люди в одеяниях грубых, серо бурых, хоть как-то защищающих от песка, потом пропитанных плащах с капюшонами. Немало приходится вынести паломнику на пути к Святой земле: с месяц - в море. Потом, если не утонет корабль, песками раскалённая и разбоем славящаяся дорога. Возможная смерть от солнца, заразы, стрелы, – мало ли от чего. Не все доходят. Хорошо - половина. Не все и назад  вернутся, но десять веков уже всё идут и идут к своему страдающему богу по пути распластанных во времени людских стремлений. Сколько же веков ещё будут вот так идти?

  Много за морем видено мною величественных храмов, – здесь же, на родине, в прославленном назарянском ещё не был. Хотя и исмаильтяне тоже поклоняются гробу святого Исса-бен-Мириам, но дядя мой в вере придерживался крайних "чистых" взглядов. А племянник советника султана был до того не набожен, что не осенила его на этот счёт самостоятельная мысль - желание. Я последний в этой жизни раз в Иерусалиме, так надо войти. Но входить следует как полагается и незаметно, скромно. Поэтому, у еврея-старьёвщика на время выкупив грязноватый паломнический балахони в него закутавшись, как в омут, ныряю в храмную утробу. И после слепящего яростным светом полуденного солнца, под равномерное гудение молитв полумрак ослепляет меня.

 Вокруг вереницы - озёра свечных огоньков. В пристальной надежде смотрят пришедшие каждый на свой огонёчек. Хмурятся по стенам лики святых: вот-вот затрепещут в полумраке веки, вздрогнут губы, что-то скажут?!  Золотыми лучиками оплывают свечи: «Где милосердие и любовь – есть Бог...» Где же это милосердие и где бог!? На крови храм и кровь вокруг льётся.

                Небо — пояс загубленной жизни моей,
                Слезы павших — соленые волны морей.
                Рай — блаженный покой после страстных усилий,
                Адский пламень — лишь отблеск угасших страстей (Омар Хайям. 5)
                *     *     *     *     *
 
у мудреца-то из Нишапура всё преображено в золотые слова, – всё сияет.  Вот только в жизни и ада боятся ада, и всё равно убивают. Верят в рай – и тоже убивают. Милосердию ими замученного поклоняются. Вот и выходит, оправдание верой вседозволенности. Память услужливо подсовывает лоскуток – картинку: Ираклий и его соперник за власть чёрная птица Ридфор. На святой книге  лгущий – уверенный в праве солгать Рансей. Да мало ли видено всего и после того "божьего суда". Когда так печальна здесь добрая назарянская дева, – чему удивляться?! Нелогичная вера. Странная и страстная вера крайностей. И нет кюре. Вместо него кто мне разъяснит несуразности? Моего кюре нет, понимаете?! Даже Хакимом выученному хранить чистую ясность мысли, здесь, в каменном храме, среди моря свечей - просьб душно без неба.

  У залитого живым текучим золотом солнца дырявого кожаного навеса лавчонки деловитому еврею на руки скидываю паломнический балахон – процветающая мелкая торговля. Пить хочется. С верха сваленной на перекрёстке кучи выбрав, привычно отсекает верх кокоса продавец: сладковатое, тёплой землёй и высоким небом   вскормленное молоко утоляет жажду. Иду - обхожу Иерусалим дальше. Вот остатки великого дома Адонаи – святыня иудеев А-Котел Маарави. От святыни  только и уцелела одна западная стена, наречённая Стена Плача – врата рая под открытым небом. Прижавшись лицом к стене и поотдаль на коленях взывают люди к невидимому божеству. Шепчут уста нескончаемую вечную Амиду – молитву благословения: «Г о с п о д и!  отверзи уста мои, – и уста мои возвестят хвалу Твою. Благословен Ты, Господи... Бог предков наших... Бог великий, всесильный и грозный, Бог всевышний, творящий благодеяния...» (6), – какое же благодеяние в мучениях распятых? в иудейский войнах с римлянами? в бесплодной земле сынов Израиля? в разрушениях Иерусалима?
 
  Пятясь назад, – по велению Шабата не оборачиваясь к святой стене спиной, отступают намолившиеся – уступают место страждущим. Одиннадцать по ста раз уже осыпала лепестки весна, как двукратно разорван покров – в пыль рассеяны великие камни дома Бога Израилева. Верят: придёт новый назарянский мессия, – чудесно возникнет и третий Дом - храм.  Ждут того евреи или боятся и, не желая нового прихода, сами не строят, наивной хитростью обходя пророчество?

 Крайности, крайности. Ранящие острые грани и осколки... Размётанные лоскутья пёстрого халата истории! Ускользают из рук, искрами рассыпаются во мраке ризы истины. Тает облик божества. Сколько раз уж схлёстывались веры, сколько раз надрывались - завывали над горячим ристалищем спора трубы? Никто не прав, и никто не виноват. Что-то потеряно – камень основания - краеугольный камень? Гудят назарянские колокола. Гудит – шелестит вечная еврейская молитва у стены. Гудит голова, плывёт. 

  На месте сгинувшего еврейского храма сыны Исмаила возвели собственные святыни: зелено купольную Мечеть аль-Акса - Отдалённую мечеть и величественную Куббат-ас-Сахра – Купол Скалы. Как стрелы возносятся к небу стройные башни-минареты. Подобны раскрытым на тонких стеблях цветам поддерживающие кровлю молитвенных залов колонны. И как слепок безмерного небосвода венчает гору Мория огромный золотой Купол Скалы, – издалека ослепительно сияет подобно солнцу. Всё это уже мне знакомо...

...Знакомое ли? По велению пророка и безоговорочно за дядей восемь раз обходя храм, не понимая ничего, фантазиями о гуриях скрашивал скучное молельное время книжный мальчик. Смотри же теперь заново, вспоминай и сравнивай: сначала было основание мира, - камень - скала Мория. Здесь почти уже принёс в жертву любимого сына праотец евреев. В последний момент бог Израилев не принял, – отвратил занесённую с ножом руку.

Здесь, на исмаильтянами нечестно захваченной земле Израиля, на прахе нечистого капища быть третьему храму, – гудят евреи. А святыня исмаильтян - мечеть Аль-Акса недавно ещё служила тамплиерам конюшней! Без крови иноверцев, – чужих, иных, – возрождались ли когда разрушенные святыни былой веры? Похоже, любой вере необходимо отрицание: когда отрицать нечего, как утверждаться? И вот возводятся храмы разных богов один на месте другого, а просьбы летят от земли к богам всё те же, неизменные. Так и веры не должна ли дополнять другую? Должны бы, но... Подобно назарянским колоколам уже гудит моя бедная голова. Разбегаются мысли.

                Однажды встретился пред старым пепелищем
                Я с мужем, жившим там отшельником и нищим;
                Чуждался веры он, законов, божества:
                Отважнее его мы мужа не отыщем.
                *     *     *
К золотым строкам Хайяма нечего добавить. Не в пекло ли толкнул меня блистающий, над земным парящий хаким – через всё это, неужели, тоже прошедший?! о, как сказочно легка  была мирная, об отрицаниях ничего не ведающая вера моего детства?! На Бураке – волшебном крылатом скакуне с человечьим лицом влетев на гору Мория, с её чёрной вершины пророк Мохаммед вознёсся на небеса к Аллаху, который, приумножив его мудрость, указал молиться пять раз в день. В честь чудного этого вознесения священную скальную вершину покрыли у основания голубым, выше – белым, с небом сливающимся восьмигранником мечети Скалы.

  Куббат-ас-Сахра! Светлый как облака камень без многоликой, в камень формы закованной, назарянской приземлённой жажды взлета; без напряжённо безвещной веры израильской. Куббат-ас-Сахра полна покоя - «Во имя Аллаха милостивого, милосердного...» Или так кажется по привычке? Как над моими мыслями смеётся мудрец из Нишапура: «О  н е в е ж д а, вокруг посмотри, ты – ничто, Нет основы – лишь ветер царит, ты – ничто.  Два ничто твоей жизни предел и граница, Заключен ты в ничто, и внутри – ты ничто».

  Здесь – святая скальная вершина. Почитаемый ликом Аллаха камень – в Мекке. Припадают к камням Гроба Господня и Голгофы назаряне. Приникают к стене Плача иудеи. Камни, камни - везде камни! Поклоняются своим камням, - уничтожают чужие камни. В спорах не разобрали бы землю! «Создатель внове небес и земли! ...Не постигают его взоры, а Он постигает взоры... Пришли к вам наглядные знамения от Вашего Господа. Кто узрел, – для самого себя; а кто слеп, – во вред самому себе!» (Коран) Да если бы все чтящие Коран подобно султану Салатдину были милосердны!

  Тесен - мал для трёх религий купол-вершина Храмовой горы! «С ч а с т л и в ы   верующие, которые в своих молитвах смиренны... А кто призывает... другого бога, – нет у него для этого доказательств и счёт его только у его Господа! Не бывают счастливы неверные». (Коран) Трое религий тянут к себе лоскутный халат: трещит халат. Цветом кровью отвоёванного лоскута тоже в красное красятся лоскуты другие. И звучат, звучат неумолчно над горячим ристалищем трубы властной гордыни. Когда изменится? «К о г д а  вселенную настигнет день конечный, И рухнут небеса, и Путь померкнет Млечный, Я, за полу схватив, Создателя спрошу: ”З а  ч т о  же Ты меня убил, Владыка Вечный?”»

  Устала, отказывается думать утомлённая голова. В цепи других безмысленно бреду - обхожу правильный восьмигранник: не снизойдёт ли? Многократно отражаясь в золотых пластинах купола окружает полумесяц на шпиле настоящее золотое солнце. И снисходит! С хрустальной нежностью звучит в голове ясным слогом хакима: «В х о ж у  в  м е ч е т ь. Час поздний и глухой. Не в жажде чуда я и не с мольбой: Отсюда коврик я стянул когда-то, А он истерся; надо бы другой!» (7)
 
А можно иначе да ещё на разные лады:
- Я  в  м е ч е т ь  не за праведным словом пришёл. Не стремясь приобщиться к основам, пришел. В прошлый раз утащил я молитвенный коврик, Он истёрся до дыр – я за новым пришёл!

 – «В х о ж у  в  м е ч е т ь  с м и р е н н о, с поникшей головой, Как будто для молитвы, но замысел иной: Здесь коврик незаметно стащил я в прошлый раз; А он уж поистёрся, хочу стянуть другой!

 – «В х о ж у  я  п о д  к у п о л  м е ч е т и  суровый, Воистину – не для намаза святого Здесь коврик украл я... Но он обветшал, И в доме молитвы явился я снова...». Варианты переводов можно и продолжить.
             
               
            Зачем томишь ты ум в кругу
                исканий строгом
            И плачешь о тщете излюбленной
                мечты?
            Ведь ты от головы до ног проникнут
                богом,
            Неведомый себе, чего же ищешь ты?  (Омар Хайям)
                *    *    *    *    *
               
 18. О*Б  У*К*Р*А*Д*Е*Н*Н*Ы*Х  МОЛЕЛЬНЫХ  К*О*В*Р*И*К*А*Х.  «З д е с ь  коврик украл я...  Но он обветшал, И в доме молитвы явился я снова...» - заслоняя лицо широким рукавом бишта, с невольным облегчением смеётся стройный паломник в голубом. Спали тройные завесы фанатизма.  Сквозь зеркальную толщу времени взирая, слышит – и тоже смеётся склонённый над картой Лев Вадимович Гурин - тёти Катин Лёвочка – Лёва. Да, много "ковриков" - чужих образов натащил он в своё повествование из известных романов. А коврики-то вдруг сами собой расплелись и заново переплелись: поди теперь - разгадай узор действия! Ну всё равно на данный момент юмор исчерпал кризис – и в Петербурге, и в Иерусалиме. Всегда бы, да так!

  Неправильный я применил метод: предвзято сравниваемое всегда высвечивает одни изъяны. Не выбирать ведь из трёх вер, – своё следует искать: «Б о ж е! Поистине я познал Тебя по мере возможности моей... Познание мое – заслуга пред Тобою!» – сто раз прав Хайям! Но как позвать? Пока барьер не преодолим, надо отдохнуть. Зелёный чай – нектар богов: яснеет голова, отступает печаль.

В совсем уже несказанно древнее доисторическое время неясных преданий, - столетий эдак пятьсот до явления трёх иерусалимских религий в чашку утомлённому государственными делами усталому китайскому императору нечаянно слетел душистый зелёный листок. То был благословенный небом день! Милость богов слетела с листком: в тот день благодушный император даже помиловал всех приговорённых.

  Пьют золотой императорский чай двое в разных временах. Томно вдохновенный Лёва под притушенным солнцем оранжевого абажура в глубине зеркала времён преображаясь, отражается в далёком времени в зыбким отражением всплывающем Иерусалиме. И была ночь, - ночь плыла над великим городом трёх вер. Ночь окутала и северный туманный город трёх революций Петербург. Нисходя к людям, ночь гасила сумятицу мнений, ночь милосердно скрывала острые углы, дарила утомлённым покой. Спал в Иерусалиме  весь караван - сарай – дом для странников. Не спал в караван-сарае лишь один странник. Не спал в Петербурге и один молодой художник. Обоим неспавшим пуще сна нужен был нужен был собеседник. Поэтому сквозь толщу спящего ночью времени мыслили вслух - беседовали ерусалимский путник и петербургский художник. Когда есть стремление, - разум всё может:  нипочём ему и время, и разность языков.

С месяц назад вернувшимся из-за моря путником у бедного разносчика был куплен глиняный светильник – лодочка, совсем как тот, который после Суда Божьего выздоравливающему нечаянному юному победителю. Теперь – в расцвете не южной и не северной, странной красоты стройный паломник в голубом - на коленях сплетший тонкие пальцы, Юсуф мыслит: «А л л а х – с в е т  н е б е с  и земли. Его свет, точно ниша; в ней светильник; светильник в стекле; стекло – точно жемчужная звезда. Зажигается он от дерева благовонного маслины, ни восточной, ни западной... Свет на свете! Ведёт Аллах к свету кого пожелает, и приводит Аллах притчи для людей!» (Коран)
 
  Светильник – кораблик – маленькая путеводная звезда! Освети – проясни – объясни прошлое! В семнадцать, нервным, начитавшимся сказок полу ребёнком уехав, зрелым мужчиной вернулся в город детства – прославленный город поисков истины назад на десять веков, вперёд – на века. Но где эта истина, - в чём она? Время не сказками, не обидами – историей себя мерить. Кто я? «О т к у д а  мы пришли, куда уйдём отселе?» Ах, трудно одному: нужен равный собеседник.

 – «Как часто будет месяц Всходить на небосвод уже не видя нас...» – знаешь, Лёва, не в стихах, телесно умирающим себе лучше не представляться: колеблется - опасно трепещет дыхание жизни, – так наставлял хаким. Что может познать мёртвый?! «К о г д а  б  т ы  жизнь постиг, тогда б из темноты  И смерть открыла бы свои черты. Теперь ты сам в себе, а ничего не знаешь, – Что ж будешь знать, когда себя покинешь ты?»
 – А как же – «И  ц е п и  разума хотя б на миг единый, Тюремщик временный, сними с души своей»? – не хуже Юсуфа Лёвочка  мог цитировать Хайямов Рубаят.

 – Начало, помнится: «В и н а  себе налей... и цепи разума... сними...» – Временное опьянение, знаешь ли, далеко ещё от смерти. Можно и продолжить: сними цепи разума, чтобы потом он стал острее. Так точат клинок! Мудрый разве принимает стихи буквально?!
 – Это я сам сказал в первой главе!
 – Это многие и до тебя уже говорили.
 – Послушай! Ты – это я в прошлом? Или ты – мой сон или бред?!
 – Ни то, ни другое. Человек как зеркало: о чём думает, то изображение и притягивается. Зеркала бывают разные: большие – малые, ясные – мутные, прямо и криво, и надтреснуто искажающие. У нас сходные зеркала: хорошо отражаемся друг в друге – ясно.
 
 – Но время...
 – Не всегда бежит вперёд! Время линейно лишь для тела: «Ч т о  п л о т ь  твоя, Хайям? Шатёр, где на ночёвку, Как странствующий шах, дух сделал остановку». Разум и память ткут временные узоры: вперёд – назад снует челнок мысли, прошибается некий барьер. 
– Того не легче! Не только лоскутный халат, – ещё и зеркальный: вроде лат рыцарских.
 – Вроде того, только те латы с изъянами: части целого - некоторые малые зеркальца выбиты. А некоторые покривлены: не так, не своё отражают – чужие картинки.
 – Не всё ли равно, когда смерть разбивает зеркало сознание: «И  с м е р т и  злой фарраш свернёт шатра верёвку».*

 – Ты забыл, что дух – «завтра на заре свой путь возобновит». Лично людские зеркала бьются, но в них отражённое становится часть великого общего зеркала. Так ширит границы следующей жизни из прошлого отражённый узор мысли. И потом, разве, только тебе можно выдумывать?! Почему бы и мне тебя не выдумать – не увидеть во сне туманное будущее?!
– Так всё же это – обоюдный сон?!
– Разве ты спишь? Кто заварил чай? Кто нарисовал лежащую на твоём столе карту Иерусалима?! Ущипни себя, когда не веришь.

– Карта мне могла и приснится. Разве что чай, - слишком крепкий для сна. Вообще Хаким приучил тебя говорить загадками, - невозможными загадками!
– Ты сам выдумал и меня, и мудрого лекаря Хакима.
 – Я... я немного позаимствовал его из одной оперы и из романа Вальтера Скотта.
 – Э?.. Опера - что это?
 - Опера это рассказ, когда каждый поёт свою роль, а музыканты играют.
 - Понимаю: сразу несколько дервишей поют сказание. О чём же тобой упомянутое музыкальное сказание?

 - Дочь одного короля была с рождения слепа, но отец так устроил её жизнь, что она не знала о своей слепоте, потому что под страхом смерти никто не смел сказать ей. Приезжий арабский врач взялся исцелить девушку, но поставил условие: она должна узнать своё несчастье и захотеть видеть, потому что мир видимый и мир духа неразделимы: "И  п р е ж д е, чем открыть для света  Мирские, смертные глаза, Нам нужно, чтобы чувство это  Познать сумела и душа. -

   Когда появится сознанье
   Великой истины в уме,
   Тогда возможно... что желанье
   Пробудит свет в телесной тьме.

 - Именно так! И что же король?
 - Он страшно разгневался. Но лекарь не желал поступать иначе.
 - И Хаким не поступил бы иначе! Чем же все завершилось?
 - Ну, и в конце концов девушка влюбилась, захотела видеть и лекарь её исцелил.
 - Справедливое и поучительное сказание. А кто тот упомянутый тобой достойный господин Вальтер (очень странное имя!) – эмир? лекарь?
 – Он...  Мм... Можно сказать, что он сражающийся пером рыцарь, а старые мечи он коллекционировал и вешал на стену.
 - Там им на самом деле самое бы место.
 - И ещё он поэт, как Хайям.
 – Ну, из такой оперы да ещё у поэта - рыцаря пера позаимствовал, – так и жди чего угодно. Чего же ты удивляешься?
 – Но хаким стал творить такое! Выскочил из роли, – захватил сюжет: и Палестину, и Европу захватил. Узурпатор!
 – Просто такие люди действительно были. Один из них и поправил твоё не в меру мм... подражательное действие, – прости за правду! Не в меру оглядывался ты на великих.
 – Как же на них не оглядываться и не оглядываться?

 – Да так: учти удачно прошедших жизнь и иди своей дорогой и героям своим тоже самое позволяй. А ты, друг мой, сначала придумал конец, а потом стал к нему приставлять всё остальное. Разве дом начинают строить с крыши?! И почему куски чужих жизней должны срастись, как тебе угодно? Вот твой рассказ и взорвался, образно говоря. И потом, героев нужно уважать. Пойми: здесь я ещё не прожил свою жизнь, – не хочу её знать наверняка. Ведь сам-то ты не любишь прописи?! Рассказ с прописным концом – скучный рассказ: не поболтать, не пофилософствовать, как сейчас. Вот Хаким и помог мне и тебе, и себе тоже: непредсказуемостью оживил действие
.
 – Хаким – Автор меня?! Ой, я развоплощаюсь: тоже становлюсь литературным героем.
 – Хаким – автор своей жизни. Кроме того, все мы в какой-то мере литературные герои. И, по правде говоря, так ли обычные люди отличаются от актёров?! Все люди играют разные и часто - не свои роли.
- Это у нас тоже поэт Шекспир лет 400 назад сказал.

- Мудрый человек. Смотри, сколько мудрых людей между мною и тобой: есть у кого поучиться, но не списывать! Слепая девушка захотела видеть, и её вылечили. Подобно тому только осознавший же тщету играемых ролей во все времена поневоле задаётся вопросом - упрёком небу: «Д л я  ч е г о  художник своенравный Ввел тень мою в свой пёстрый балаган?!» Это начало спора с Господом миров - это и начало познания и пути к нему. Смотрящий в землю не достигнет неба. Бездумно покорный не найдёт своего пути, чужим же опытом никто ещё не познавал свою истину. Ведь искусство лекаря было тщетно без жажды слепой - обрести зрение?!
- К чему же тогда храмы?
- Веры и храмы должны бы быть тем мудрым лекарем. И в любом случае храмы нужны большинству. Разве у всех есть силы не ждать помощи при жизни и не верить, что за гробом ждёт блаженство?

– Как раз я хотел... Поговорим о смерти! Ты умирал...
– Но не умер же!!! Пророк всемилосерднейший! Почему не о жизни?! «К у в ш и н мой, некогда терзался от любви ты. Тебя, как и меня, тебя пленяли кудри чьи-то, А ручка, к горлышку протянутая вверх, Была твоей рукой, вкруг милого обвитой». (8) Какие-то вы скучные в вашем будущем. Чума что ли у вас нескончаемая? Холера ежегодная?
 – Хуже. Крестовый поход у нас нескончаемый, когда все против всех. И все ищут врагов, ищут! Понавыдумывали бомб всяких. Самолёты отчего-то всё падают.
 – Не вижу ничего нового. Сам человек не изменился. И с вашими быстролётными методами сообщения весь мир теперь – горячее ристалище - Храмовая гора.

 – Где же тогда на вопрос Хайяма ответ небес? Где утешение? И где же она, где – точка неверного преломления?! Люди стремятся отразить свою жизнь в зеркале божественного бессмертия. Отчего же такая кровавая ерунда сколько веков уж выходит? И это самое благое Хрустальное далёко просто память культуры или нечто большее?
 – «О,  к а к  безжалостен круговорот времён! Им не один из всех узлов не разрешен!» - а ты от меня требуешь немедленного разрешения. Это надо бы сразу к Аллаху или к Исса-бен-Мириам. Но помни, что этих героев не ты выдумал.
- Ты считаешь, - их тоже выдумали?

- Возможно, есть выдумщики и в космосе. Они выдумывают, как и ты выдумал свою повесть. И их выдумки тоже воплощаются нежданно для них. Вот и приходится потом выдуманное проживать на земле. Твоя проблема, друг мой, стара как мир: жажда немедленного единственного ответа. Его нет.
 – Во что же верить?
 - В себя. В жизнь. В поэзию, наконец.
 - А ты веришь?

 – Я ищу. Иду и ищу своё Слово: не лоскутное платье – целый чтобы был халат. Хаким послал искать, а дорога куда-нибудь да приведёт!  А вера по прописи – она как раз посередине: в нигде – в междумирии. Когда свой халат жмёт, – другим тесно кроят.  Уж  «Ч е м  з а  о б щ е е   с ч а с т ь е  без толку страдать Лучше счастье кому-нибудь близкому дать!  Лучше друга к себе привязать добротою, Чем от пут человечество освобождать»! – неумело без мудрости освобождать железом и кровью. Вот ты тоже хотел познать чужим опытом, - чтобы кто-то за тебя якобы умер?!
 – В воображении хотел. Я же не знал, что всё так... по настоящему. Прости!

 – Все не знают. Думают, что настоящая жизнь начнётся завтра. «О т в е т с т в е н н о с т ь... На бирюзовый свод не возлагай угрюмо; Поистине, тебя беспомощнее он». Одному под бирюзовым сводом неуютно и страшновато, вот и ищут люди общую идею. Потом находится один Исключительный, кому по силам эту искомое общее заключить в слова. Слова именуют Истиной. И вот уже последователи того Исключительного ради прописанной истины строят храмы, чтобы удобнее было вместе устремляться. Но для строительства великих храмов нужны - деньги, земля, власть. Вот и первый самый простой, и самый сложный повод к войнам. Потому что на Земле Исключительный был не один. И  у каждого Иключительного своя истина.
 
Второй повод сложнее... Сам недавно понял: слишком быстро хочется людям познать истину. И место Господа - Творца Миров так прельстительно! В некий момент кажется: ты владеешь истиной и вправе вести других. Когда же другие не хотят - можно и заставить, и ради этого присвоить себе право на кровь. Место Господа миров - опасно! Ведь Хайям спорил совсем  не со Всевышним, а с его земным идолом. Не Творца он отрицает, а себя-земного на месте Творца! Нельзя себя на месте Творца миров воображать.

 – Знаешь, Юсуф! Ты уникум – счастливое исключение из правил, единственный неповторимый ракурс судьбы! В огромном слепящем мире Для большинства Бог – защита и передышка в борьбе. А по-твоему передышки на пути немыслимы.
 – «Т ы  в с ё  п ы т а е ш ь с я  проникнуть в тайны света, В загадку бытия... К чему, мой друг всё это»!
 - Ты-то, разве, не пытаешься?!
 – «Т р е в о г а  вечная мне не даёт вздохнуть, От стонов горестных моя устала грудь...»
 – Не перебиваЙ меня вместе с Хайямом! Ехидный ты! Слово – прозревших люди принимают за буквальное - последнее Слово. Снова стена, камень: запутался клубок,  Тупиковый ракурс, бракованный кадр. Двадцать два века – всё бракованный?!
 – Ехидный я совсем как ты. «В и н о – от печали бальзам....»  Я тебе прописал бы немного этого лекарства от занудства. Аллах! Целить других легче чем анатомировать - ведать свои тайные мысли. Мудрые говорят: измени свой разум – изменится вокруг мир.
 – А хочется...

 – И мне хочется! И всем. Вот искомый камень преткновения. Незаметно якобы общую пользу делают игрушкой своих необузданных страстей хитрые мысли: «Подвижники изнемогли от дум, А тайны те же душат мудрый ум...». Хайямовы строки – следы переделки разума. После такой переделки мудрому уже достаточно красоты мира: человеческая жизнь ценна, - помогай другим и будь этим счастлив.
 – Ага! «К о л ь  хочешь, господи, сдружить меня с молитвой, Мне веру подари, святой податель благ!»
 – Я бы на его месте ответил: возьми-ка сам, дружок!
 – А...
 – Нет, теперь моя очередь! Весь день я по милости твоей фантазии думал - томился под солнцем Храмовой горы - по солнцем жаркого людского ристалища. Что же выходит? Много разных народов на земле. Разве может быть последнее слово?! Главное, самому не поверить в последнее. «К т о сотню лет велит нам жить с тоской?»

- Ну, да: «Г р о з и т  нам свод небесный бедой – тебе и мне...»! – «Ты  творишь  бесчинства?  Гром разрази меня, коль ты не пьян, господь!»; «Н а п о л н и в  душу пламенем страстей, Бог отреченья требует? Вот чаша. Она полна. Нагни – и не пролей!».
- На цитату всегда найдётся ответная из того же автора: «В венце из звезд велик Творец Земли! — Не истощить, не перечесть вдали Лучистых тайн — за пазухой у Неба И тёмных сил — в карманах у Земли!» – как жить интересно.

 – Точно, интересного у нас много: «Л о в у ш к и, ямы на моём пути – Их бог расставил и велел идти. И всё предвидел. И меня оставил. И судит! Тот, кто не хотел спасти!»
 – Тот бог, в которого не верил Хайям и мы тоже. Когда же мы отринем веру по прописи, у большинства не останется никакой: «”М и р  с пегой клячей можно бы сравнить,  А этот всадник, – кем он может быть?“  –  ”Ни в день, ни в ночь, – он ни во что не верит!“ –  ”А где же силы он берёт, чтоб жить?”» - пусть лучше стремятся к великим святым храмам.
- Но в храмах их учат искать врагов веры!

- Это плохо, слов нет. Что с этим делать, - неправильный вопрос. Правильный будет, - как я сам для себя с этим справлюсь?.. Влекущий бесстрашно думать и познавать бог – безграничного мирозданья – бог мудреца из Нишапура, бог Ибн Сины и Хакима: «Г о р е  сердцу, которое льда холодней, не пылает любовью, не знает о ней!» (9)  Тора, Коран, святая книга назарян – всё это разве не поэзия? Стихи – зыбкость смысла, текучее золото бесстрашия, - можно ли их заключить в камень храмов?

«И  А л л а х у  принадлежит власть над небесами и землёй, и к Аллаху возвращение. <...> И Аллах переворачивает ночь и день. Поистине, в этом назидание для обладающих зрением...» - понимай, как возвращение к самому себе. И нет страха, когда веришь в свою звезду, – веришь в себя. Я отвечаю за себя, и ты отвечай за себя. Вопрос: во что же мы верим без принуждения: к чему за десять вперёд от меня веков пришло человечество? Ответь из своего Петербурга.

 – Верим дарованную небом силу преображения: словом, красками, стремлением сердца. Верим, что нужно верить – в истину, добро и красоту...
 – Что ж такое вера?! «К о  м н е  ворвался ты, как ураган, Господь»! Вера - за пределами догм вечный спор с самим собой и с Господом. С чего мы начали спор, к тому и возвратились.

 – Тогда, что такое истина?!
 – Весь мир, какой на данное время есть. Между прочим, я устал: я ведь заутро покидаю Иерусалим, - ты не забыл? Нельзя же за одну ночь всё прояснить. Наш путь ещё не короток, - поговорим ещё. Пока же - «П р о  вечность и про тлен оставим разговор, В потоке мыслей я почувствовал затор...»
  __________________

Так петлистым кружевом сплёлся сквозь время разговор, какие случаются чаще на кухне, потому в Петербурге и называются "кухонной" философией. Но разве подобные споры не случались во все времена? Верно, в Греции была "фонтанная философия" - по месту прогулок у фонтанов; а в Риме - около колизейная философия или банная философия (римляне очень любили бани) т.д., и т.п.

«П и т ь  вино зарекаться не должен поэт»! - смех ослабляет власть времени. Слова, видите ли всё-таки ограничены. Словами-ли, красками скажешь – через пять минут уже не то, не так... Вот почти и рассвет уже, – задумчиво медленный в туманной невской столице. Внезапный – нежданно стремительный на Востоке. Слышится иерусалимскому путнику ржанье и весёлый, дробный цокот копыт о камень дворика. Не гонец ли?  Да, гонец привёз от Хакима в сандаловой шкатулке шёлковый футляр – в нём свиток: рукой хакима начертанные бессмертны строки, – догадываетесь, чьи?! Забавные силуэты на полях: замученный мудрец. Весёлый пьяный поэт с кубком. Некто, крадущий в мечети молельный коврик... Перед витиеватым именным росчерком последний стих:

             Цель творца и вершина творения – Мы.
             Мудрость, разум, источник прозрения – Мы.
             Этот круг мироздания перстню подобен, –
             В нём граненый алмаз, без сомнения – Мы.

   И свободное место остается – для записей. Ещё прислано белое одеяние: из истёкшей жизни выехать безоблачно чистым. Символ духовной готовности.
О, мудрый, по необходимости – безжалостный и любящий, прозорливый и беспечный, внимательный и равнодушный, беззаботный и заботливый Хаким! Закончена – дописана Иерусалимская глава: теперь в путь.

                * * *               
              Из сиреневой тучи на зелень
                равнин
              Целый день осыпается белый
                жасмин... (Омар Хайям)

               
  С хрустальной нежностью звеня бубенчиками из розовеющих ранним утром яфских ворот в пески плавно проплывали белые украшенные верблюды и конные всадники. Слуги и молодой господин в белом и затканном серебряными листьями одеянии. Хаким Халиль Юсуф ибн Хасан – рука - кисть с рубином на пальце гордо уперта в бок. Другую с поводьями свободно опустил хороший наездник. Достойный сын духа своего мудрого учителя покидал святую и многострадальную землю Палестины, – надолго ли? Навсегда, в этой – в той жизни.

Молодой хаким не встретит у ворот шального мальчишку - будущего своего ученика: рано ему ещё брать учеников.  За отъезжающего не стоит переживать: позволяя цитаты, судьба не жалует дословных сюжетных повторений. Будут где-нибудь другие ворота, найдётся и шальной мальчишка. Отъехав от Яфских ворот на полёт стрелы, хаким Халиль Юсуф ибн Хасан обернулся и в небо помахал прощально:
 – Прощай колыбель трёх вер - великий город Иерусалим! ..Эй, ты там! Художник в туманном северном городе! Оглянись, друг: в своём будущем не найдёшь ли не меня только – из Иерусалима всех нас?! Удачи!

Ко времени выезда молодого хакима из Яффских ворот в Петербурге на диване под взмахом шляпой гордого мушкетёра на картине и деловито бьющими - толкающими секунды – временные капли крови, часами (без часов и абажура какая жизнь?) странными событиями этой ночи утомлённый спал Лев Вадимович – Лёвочка: «Я  в е р е н  лишь себе, не признаю цены всем этим прозвищам – пусть правильным, пусть ложным...».

Жёлтая собака под усталой головой спящего художника распласталась: собачья лапа из под щеки высовывается. Охрана. За головой спящего насупленная, прижатая к диванной спинке роза и два зелёных листа над макушкой как зубья короны. Так коронованный цвета остывающего пламени розой Лёвочка полу дремлет – полу грезит в  чутком утреннем сне проживая жизнь Юсуфа.

  «Р а з в е  ты не видишь Господа, как он протянул тень? А если бы он пожелал, то сделал бы её покойной. Затем мы сделали солнце её указателем. Потом мы сжимаем её к себе медленным сжиманием. Он – тот, который ночь сделал для вас одеянием, а сон – покоем...» - Ммм...  Покойный сон – это замечательно!

«Успокоение пришло к нему, как волна накрывшая его. Тело его облегчилось, а голову обдувала тёплым ветерком дрёма. Он заснул... и ему стало снится...» - Льву Вадимовичу - Лёве снился он сам что-то около тысячи лет тому назад...
_______________________________

* Фарраш – для мусульман подобие христианского ангела смерти.