Страсть. игра

Как хрупок человек, как раб своих пристрастий. Не врагов, не обстоятельств, не правителей — себя самого. Тех желаний, которые не выбирал, но которые выбрали его. Велик его лик, но век не властен над страстями. С ними не договориться, не откупиться, не отмолить. Они — как корни, уходящие в самую глубину, куда не достать, не вырвать.

Тошно? Но в вихре агоний, как вихрь, как роковой навет, она влечёт за собой — слаб человек, слаб ответ. Не может устоять, не может сказать «нет», не может развернуться и уйти. Идёт, как на привязи, как заворожённый, как тот, кто забыл, зачем пришёл и куда направляется.

Венчан огнём порочным, окутан грешной мглой. Не корона, не слава, не почёт — огонь, который жжёт, но не светит. Волной блаженно-знойной пленён — и нет покоя. Покоя, который снится, который мерещится, который кажется возможным, но каждый раз ускользает, стоит протянуть руку.

Будто прохлада, будто сон, будто так и суждено — рок, судьба, карма, кому как нравится. Морока — нет в ней вины, где мораль сожжена давно. Там, где правят страсти, мораль — не указ. Она пепел, который развеивает первый же порыв ветра.

Веками пели: «Не накроет!» Но чашу пьют до дна. Обещают себе, клянутся, зарекаются, а потом снова — за ту же чашу, за ту же горькую, сладкую, невыносимую. А жизнь — как речка у причала, где важна лишь глубина. Не в ширине, не в скорости, не в красоте берегов — в глубине, где темно, где холодно, где нет дна. И мы туда ныряем, снова и снова, в надежде на чудо, которое не случается.

Одна страсть в нас живёт, её не сжечь, не сломать. Она и боль, и благодать, что манит — в пропасть опять. В пропасть, из которой не выбраться, но так сладко падать. Гаснут огни, темна ночь, но мы не ищем путей. Потому что пути ведут к выходу, а выход нам не нужен. Нам нужно — падать. Гореть. Тонуть. В страсти, в плену у зла, отдаём себя без рёзвей. Не сопротивляясь, не торгуясь, не надеясь на спасение. Без чести, без души — жизнь не собрать, не склеить. Только разбить вдребезги, в пыль, в ничто. Но вновь, сполна, до дрожи, хотим… Хотим грешить. Хотим, потому что без этого — не жизнь. Скучно. Пресно. Нет огня. А без огня — тьма. В которой не видно ни себя, ни других, ни этой хрупкости, которая нас убивает, но она же — и делает нас людьми.

Как хрупок человек. Не только телом — душой. Которая не выдерживает, когда страсть уходит, и не живёт, когда она приходит. Всегда — на грани, всегда — в балансе, который невозможно удержать. И это — наша природа. Наше проклятие. Наше счастье. Не знаю. Знаю только, что без этого не было бы стихов. Ни этих, ни любых других. Не было бы музыки, живописи, всего, что мы называем «культурой». Была бы только сытость и спокойствие. Которые, впрочем, тоже быстро надоедают.

Как раб своих пристрастий. Но рабство это — добровольное. Его можно выбрать, а можно отказаться. Но кто отказывается? Единицы. Остальные — пьют чашу до дна, ныряют в пропасть, горят и не могут нагореться. И в этом горении — вся жизнь. Настоящая, без подделок. Без фальшивых улыбок и дежурных «всё хорошо».

Страсть. Она и боль, и благодать. Выбирать не приходится. Она выбирает сама. Наша задача — не сломаться. Или сломаться, но собрать себя заново. И так — каждый раз. Пока есть силы. А силы кончаются? Конечно. Но новая чаша — новая сила. И снова — на дно. С верой в то, что в следующий раз — будет иначе. Будет свет, будет покой, будет берег, где не надо нырять. Не будет. Но мы верим. И эта вера — тоже страсть. Которая гонит нас вперёд. В туман, в неизвестность, в эту самую «агонию», которая прекрасна своей безысходностью.

Спасибо страсти. За то, что мы живые. Что можем чувствовать. Что не превратились в роботов, вычисляющих выгоду. Что иногда — ревём, ломаем, теряем себя и находим заново. И в этом нахождении — главный смысл. Который не объяснить, не пересказать, не доказать. Его можно только прожить. Как мы и проживаем. Каждый день. Каждую ночь. В каждой чаше, которую пьём до дна. Спасибо. И — пусть будет так. Как есть. Хрупко, страстно, невыносимо — но живо. По-настоящему.

Как хрупок человек... Не забывайте об этом. И не бойтесь хрупкости. Она — не слабость, а свойство. Как у стекла, пропускающего свет. И без неё — нет света. А без света — нет жизни. Так что — живите. Хрупко, ярко, сгорая дотла и возрождаясь из пепла.

Фениксы. Мы все — фениксы. В своей хрупкости. В своей страсти. В своём бесконечном «хотим грешить», которое не осуждение, не порок, не грех, а просто — жизнь. Которая дороже всех правил, всех ответов, всех «не надо».

Жизнь. Страстная, хрупкая, прекрасная. Бесконечная. Спасибо. И — гореть. Не боясь сгореть. Потому что, возможно, за этим сгоранием — новый рассвет. Которого не увидеть, не попробовав. А мы пробуем. Снова и снова. И это — наша победа. Над страхом. Над пустотой. Над самими собой. Спасибо. И — до новой чаши. Которая обязательно будет. И мы её выпьем. До дна.

Как хрупок человек,
Как раб своих пристрастий.
Велик его лик, но век
Не властен над страстями.

Тошно? Но в вихре агоний,
Как вихрь, как роковой навет,
Она влечёт за собой —
Слаб человек, слаб ответ.

Венчан огнём порочным,
Окутан грешной мглой.
Волной блаженно-знойной
Пленён — и нет покой.

Будто прохлада, будто сон,
Будто так и суждено.
Морока — нет в ней вины,
Где мораль сожжена давно.

Веками пели: «Не накроет!»
Но чашу пьют до дна.
А жизнь — как речка у причала,
Где важна лишь глубина.

Одна страсть в нас живёт,
Её не сжечь, не сломать.
Она и боль, и благодать,
Что манит — в пропсть опять.

Гаснут огни, темна ночь,
Но мы не ищем путей.
В страсти, в плену у зла,
Отдаём себя без рёзвей.

Без чести, без души —
Жизнь не собрать, не склеить.
Но вновь, сполна, до дрожи,
Хотим… Хотим грешить.

(Финал — рефреном, как эхо:)
Как хрупок человек,
Как раб своих пристрастий.
Велик его лик, но век
Не властен над страстями…