Эх ты моя озорница - Экспромты

Лицом была миловидна ты, девица, как майский день, как утренний рассвет. Не броско, не крикливо, но так, что не забыть. В памяти остаётся, как запах только что скошенной травы, как первый луч, который пробивается сквозь шторы. Кудрями резвились чёрные зарницы, а взгляд — что ветер, что живой сюжет. Сюжет, который не перескажешь, его можно только увидеть. И, увидев, потерять покой.

Эх ты, озорница вольная, где край твоей мечты? Не на карте, не за горизонтом, не в чужой стороне. Мечта — внутри. В каждой улыбке, в каждой слезинке, в каждом «не хочу», которое звучит как «хочу, но не так». В глазах — то нежность хмельная, то пламя из груди. Нежность, от которой кружится голова, и пламя, которое сжигает дотла. Всё вместе — и это называется жизнью. Настоящей, без подделок.

Но знать не захотела ты поклона, не ждала судьбину у крыльца. Не потому что не верила, а потому что не хотела чужой воли. Не хотела, чтобы кто-то указывал, как жить, кого любить, куда идти. Венец твой — вольность, в сердце — звоны, а впредь — одна дорога до конца. Дорога, на которой никто не будет рядом. Только ты. И ветер. И этот звон, который то радует, то тоску нагоняет.

Не быть тебе женой до седины, не нянчить внуков у порога. Не потому что не найдётся достойного, а потому что ты сама выбрала не искать. Твой удел — ветра да переливы струны, да песни, что сложит о тебе тоска. Тоска не по дому, не по семье, не по теплу. Тоска по той воле, которую не удержать, не объяснить, не передать по наследству. Её можно только прожить. Как ты и прожила.

Но кто-то вспомнит твой смех, как чудо, твой стан, что гнётся, будто тростник… Кто-то — может, и не один. Тот, кто видел, кто слышал, кто не смог забыть. Чернобровая! Ты — вольная повсюду, хоть век твой — миг, хоть миг твой — велик. Миг, который вмещает в себя и радость, и боль, и эту странную, никому не нужную, кроме тебя, свободу. Она — твой крест и твоя награда. Смесь, от которой не плачут, но и не смеются. Просто — живут. Как ты жила. Не оглядываясь, не спрашивая разрешения, не ища поддержки. Сама. Со своим чёрным взглядом, со своими зарницами, со своей нежностью, которая так и не нашла пристанища.

Чернобровая. Ты — песня, которую не допеть, не забыть, не переписать. Ты — ветер, который не поймать, но можно почувствовать на лице. Ты — история, которую рассказывают шёпотом, боясь спугнуть. Не женой, не матерью, не бабушкой — собой. Вольной, дикой, неприкаянной. Счастливой в своём одиночестве, которое не тяготит, а наполняет. Спасибо тебе, что была. Что смеялась, что плакала, что не сдалась. Что осталась собой. Даже когда весь мир говорил: «Надо иначе». Не послушала. И правильно сделала.

Чернобровая. Твой миг — велик. И он останется. В тех, кто помнит. В тех, кому ты снишься. В тех, кто, как ты, не хочет поклона, не ждёт судьбину у крыльца, а идёт своей дорогой. До конца. Одна. Но не одинокая. Потому что рядом — ветер, струны, и эта песня, которую ты оставила. На память. Надеюсь, её услышат. И тоже захотят быть вольными. Хотя бы иногда. Хотя бы в мечтах. Спасибо. И — пусть земля тебе будет пухом. Или не земля — ветер. Который ты так любила. Пусть носит тебя над полями, над реками, над теми, кто помнит. И шепчет: «Чернобровая...» Как заклинание. Как благословение. Как прощание, которое не кончается.
Чернобровая

Лицом была миловидна ты, девица,
Как майский день, как утренний рассвет.
Кудрями резвились чёрные зарницы,
А взгляд — что ветер, что живой сюжет.

Эх ты, озорница вольная,
Где край твоей мечты?
В глазах — то нежность хмельная,
То пламя из груди.

Но знать не захотела ты поклона,
Не ждала судьбину у крыльца.
Венец твой — вольность, в сердце — звоны,
А впредь — одна дорога до конца.

Не быть тебе женой до седины,
Не нянчить внуков у порога.
Твой удел — ветра да переливы струны,
Да песни, что сложит о тебе тоска.

Но кто-то вспомнит твой смех, как чудо,
Твой стан, что гнётся, будто тростник…
Чернобровая! Ты — вольная повсюду,
Хоть век твой — миг, хоть миг твой — велик.