Ода высокомерному

Вот он — наш Феб в короне дешёвой. Феб — бог света, покровитель муз, лучезарный и гордый. А здесь — пародия. Корона из фольги, позолота, которая облезает при первом дожде. Взгляд — презрителен и кос. Презрителен, потому что других не замечает. Кос, потому что самого себя не видит. Как петух на навозной куче — куча под ним, а он думает, что это трон. Весь — напыщенность да поза. Ни грамма подлинного, только жест, только вывернутая наизнанку пустота.

Он мыслит: «Мир — моя оправа, все прочие — лишь плевелы». Оправа для бриллианта. Но бриллиант-то где? Сам он — пустая оболочка, где ветер свищет в черепной пустыне. Ни мысли, ни чувства, ни искры божественного огня. Только сквозняк, только холодное эхо собственного величия, которого нет.

Беседы — яд, слова — кинжалы. Не потому, что он остроумен, а потому, что каждое его слово — укол, каждая фраза — желание уязвить, возвыситься за чужой счёт. Улыбка — лезвие под плащом. Улыбается он только тогда, когда готовит удар. И мнит себя повелителем бала, не зная, что смешон при этом всём. Самое страшное для такого типа — быть смешным. Но он не знает. Или знает, но боится признаться. Потому что признание — это крушение всего карточного домика.

Но что за зверь в парче дешёвой? Не лев — ибо труслив. Лев рычит открыто, а этот прячется. Не филин — ибо слеп. Филин видит в темноте, а этот не видит даже при свете. Лишь шавка, что лает на тени, когда хозяин бросил кость. Шавка, которая бросается на то, чего нет, и затихает, когда появляется настоящая опасность. Её голос громок только в пустоте. Её злость — только от бессилия.

О времена! О моды! Крик, который раздаётся в каждую эпоху, потому что в каждую эпоху есть свои Фебы в дешёвых коронах. Где спесь заменяет ум — чем громче спесь, тем тише ум. Где золото — аргумент — последний довод тех, у кого нет других доводов. А совесть — старомодный шум — что-то, что мешает спать, что скрипит, как несмазанная дверь, но его привыкли не замечать.

Этот портрет — не одного человека. Это портрет типа. Того, кто в любой компании, в любой власти, в любой профессии находит себе место. И сидит на своём навозном холме, и кукарекает, и думает, что он — солнце. А на самом деле — только тень. Театральная декорация, за которой ничего нет. И жалко его, если бы он не был так опасен для тех, кто рядом. Но он опасен. Потому что шавка может укусить. А укус шавки — больной, грязный, но не смертельный. Если только не запустить.

Так что пусть кукарекает. Мы-то знаем: корона не золотая, Феб не настоящий, а петух когда-нибудь отправится в суп. О времена. О нравы. Они не меняются. Меняются только декорации.


I.
Вот он - наш Феб в короне дешёвой,
Чей взор презрителен и косен.
Как петух на навозной куче,
Весь - напыщенность да поза.

II.
Он мыслит: "Мир - моя оправа,
Все прочие - лишь плевелы".
А сам - пустая оболочка,
Где ветер свищет в черепной пустыне.

III.
Беседы - яд, слова - кинжалы,
Улыбка - лезвие под плащом.
Он мнит себя повелителем бала,
Не зная, что смешон при этом всём.

IV.
Но что за зверь в парче дешёвой?
Не лев - ибо труслив, не филин - ибо слеп.
Лишь шавка, что лает на тени,
Когда хозяин бросил кость.

V.
О времена! О моды!
Где спесь заменяет ум,
Где золото - аргумент,
А совесть - старомодный шум.