История словно наяву

Сегодня я видел одну историю, словно наяву — не в кино, не в книге, не в чьём-то пересказе. В собственной жизни. Которая вдруг стала чужой. Что тянет меня прямо ко дну, думал, просто не переживу. Дно — не смерть. Дно — когда понимаешь, что почвы под ногами больше нет. Что стоишь на зыбком, на мнимом, на том, что вот-вот уйдёт из-под ног.

Страшно об этом сказать, что кошмаром его назову. Кошмар — не страшный сон, а явь, которая становится невыносимой. Готов был бежать наизнанку — не наружу, не прочь, а вывернуться, чтобы не чувствовать. В груди было трудно дышать. Не от астмы, не от простуды, от пустоты, которая заполнила лёгкие вместо воздуха.

Видеться мне нрав бездушный — не враг, не злодей, не монстр. Просто холод. Просто равнодушие. Просто «ты мне больше не нужен». В гневе сбежала подруга жизни моей — не в ссоре, не в бурном выяснении отношений, в гневе, который копился годами, а вылился одним днём. Оставив на поруки сорванцов моих — детей, которые не понимают, почему мама ушла. Почему папа плачет. Почему дом стал тихим, как после похорон.

Грусть, печаль в разлуке стало в них — в детях, в этих маленьких взрослых, которым пришлось стать взрослыми слишком рано. Далее, учуяв пустое место от подруги моей, кто-то входит в дверь мою из жизни извне. Не приходит — входит. Не стучится — врывается. В пустоту, которая зияет, как рана, и требует заполнения. Так и трудится всё место отвоевать, стелется лаской, приманкой душу манит. Ласка, которая не греет, а манит. Приманка, которая не насыщает, а дурманит.

Виляет хвостом, словно кошка у ног юлит. Не человек — инстинкт. Тешит раны пеленой, в изобилие благоволит. Пелена — не бинт, обман. Кажется, что лечит, а на самом деле — не даёт ране затянуться. Сладострастиям приманок дурманя парит, красноречия фраз через сито перебирает. Слова красивые, гладкие, как морская галька. Но за ними — пустота.

Гнётся душа, противясь, участиям в нем, колышется боль душевных ран в ласки и смазки сезам. Душа не сдаётся, но и не сопротивляется. Она — как струна, которую пытаются настроить чужие руки. Отчаянно. Фальшиво. Растираются незамысловатые углы супостаты, заполня пустоту, кружит голову в мыслях слепоты. Углы — страхи, принципы, границы. Они исчезают. Пустота заполняется — чем угодно, только бы не пустотой. Слепота — утрата способности видеть, где правда, а где очередной обман.

Перед пороком непорочным застилает глаза, чаруя колдовством, пыл страсти слеза. Слеза — не покаяния, не раскаяния, не скорби. Слеза — инструмент. Вот достигнута дань, непорочности брань. Все манят и манят в порочную грань.

Беспредельной далью дышит, где каждая клеточка пышет, ищет половинку свою, слагая песню на бегу. Песню одиночества, песню отчаяния, песню той самой пустоты, которую так хочется заполнить. С полонезом заветной струны, хлынув потоком своей вины, в свете страсти забывает раны, бегущей в ней волны. Вина — не спасение, не очищение. Вина — топливо для страсти. Оно жжёт, но не греет. Оно движет, но не ведёт.

Занято твое место потоком, чьим-то горячим поцелуем. Что пронеслось током, звеня жарким отзвуком. Место занято. Но не тобой. Им. Тем, кто ворвался в пустоту и объявил её своей.

Теперь не проходит и дня, заполняет меня плашмя. Не любовь, не страсть, не нежность. Заполняет — как бетон заполняет форму. Намертво. Без зазоров. Отдышаться нет покоя, от ярости бегущего дня. Ярости — не на кого-то, на себя. За то, что позволил. За то, что не удержал. За то, что пустота оказалась сильнее.

Кружит голову спозаранку, словно крутит баранку, тает душа, тонут печали, от горести светлой разлуки... Светлой разлуки? Разлука не бывает светлой. Она — как этот текст. Тёмная, тягучая, бездонная. Но в ней — единственная правда, которая у меня осталась. Правда о том, что дышать трудно. Что пустота — не лечится лаской. Что место, которое занято, может быть освобождено. Но не сегодня. Сегодня — только эта история. Словно наяву. Которая тянет ко дну. И не отпускает.

Но я держусь. За детей, за утро, за то, что когда-нибудь, может быть, пустота перестанет быть главной. И я смогу вдохнуть. Полной грудью. Настоящим воздухом. Без примесей лжи, без привкуса «сладострастий приманок». Просто — воздухом. Свободы. Которую я потерял. Но, надеюсь, найду. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год. Но найду. И тогда — дышать будет легко. А пока — терплю. И пишу. И не сдаюсь. Это — всё, что могу. И это — не мало. Спасибо, что прочитал. Ты — мой воздух. Сейчас. На миг. Но этого достаточно. Чтобы не задохнуться.

Сегодня я видел одну
Историю, словно наяву,
Что тянет меня прямо ко дну,
Думал, просто не переживу.

Страшно об этом сказать,
Что кошмаром его назову.
Готов был бежать наизнанку,
В груди было трудно дышать.

Видеться мне нрав бездушный,
В гневе сбежала подруга жизни моей,
Оставив на поруки сорванцов моих,
Грусть, печаль в разлуке стало в них.

Далее, учуяв пустое место от подруги моей,
Кто-то входит в дверь мою из жизни извне.
Так и трудится вполне место отвоевать,
Стелется лаской, приманкой душу манит.

Виляет хвостом, словно кошка у ног юлит.
Тешит раны пеленой, в изобилие благоволит.
Сладострастиям приманок дурманя парит,
Красноречия фраз через сито перебирает.

Гнется душа, противясь, участиям в нем,
Колышется боль душевных ран в ласки и смазки сезам.
Растираются незамысловатые углы супостаты,
Заполня пустоту, кружит голову в мыслях слепоты.

Перед пороком непорочным застилает глаза,
Чаруя колдовством, пыл страсти слеза.
Вот достигнута дань, непорочности брань.
Все манят и манят в порочную грань.

Беспредельной далью дышит,
Где каждая клеточка пышет,
Ищет половинку свою,
Слагая песню на бегу.

С полонезом заветной струны.
Хлынув потоком своей вины,
В свете страсти забывает раны,
Бегущей в ней волны.

Занято твое место потоком,
Чьим-то горячим поцелуем.
Что пронеслось током,
Звеня жарким отзвуком.

Теперь не проходит и дня,
Заполняет меня плашмя,
Отдышаться нет покоя,
От ярости бегущего дня.

Кружит голову спозаранку,
Словно крутит баранку,
Тает душа, тонут печали,
От горести светой разлуки...