У высокогорье

Вознесся храм хрустальной громадой над крутизной горы седой, где куполов златые яблоки горят немеркнущей зарей. Не каменный, не деревянный, не на скорую руку сработанный. Хрустальный, прозрачный, вобравший в себя свет небесный и тяжесть земли. Златые яблоки — не плоды, не украшение, а сами купола, которые светятся изнутри, не требуя подсветки.

Там пастырь, солнцем опалённый, стоит, как древний серафим, — направо шепчет притчи сонные, налево — благодать дарит. Не громко, не требовательно, не с указкой. Шёпотом, который слышен не ушам, а сердцу. Притчи, от которых клонит в сон, но просыпаешься с чувством, что тебе открыли тайну.

О, диво! В сени той высокой цветы нездешние цветут, как радуг трепетные оки, над миром в танце вьются, пьют эфир небесный... Там в просторах луч, сотканный из лунных нитей, скользит по кружевам соборов, чтоб раствориться в вечной сини. Не ослепляя, не обжигая, не требуя внимания. Просто — есть. И смотреть на это можно вечно, забыв о времени, о себе, о том, зачем пришёл.

Там тени — сонмы ангелов, там зори купают хребты, там облака, как стадо вольное, спускаются с высот горы. Не пугают, не грозят, не намекают на то, что ты здесь лишний. Наоборот, приглашают: смотри, дыши, растворяйся.

Века идут... Но спор не кончен — кто зрел тот дивный небосвод? Громы катятся в бездне ночной, дожди — как слезы у высот. Спор о том, реальность это или иллюзия, сон или явь, рай или мираж. Но тем, кто видел, не нужно доказывать. Они знают. А кто не видел — всё равно не поверит.

Там тень и свет видений полны; в заре купаются там волны; у склона гор высоких и крутых, с небес спускаются все облака. Вознесся храм. Стоит. Ждёт. Тех, кто устал от суеты, от бетона, от вечных дедлайнов. И готов подняться. Не на лифте, не на фуникулёре, а ногами, шаг за шагом, через тернии — к хрустальной громаде, которая, может быть, только снится. Но сны, как известно, иногда становятся явью. Особенно если в них есть золотые яблоки, серафимы с притчами и облака, пасущиеся на горных склонах. Иди. Не бойся. Храм не обманет. Он — там. Где кончается земля и начинается небо. Где время останавливается и начинается вечность. Где мы — наконец-то — дома. Спасибо тому, кто построил. И тем, кто верит. И нам — кто ищет. Идём. Вместе. Туда, где горят златые яблоки. И слышен шёпот. И благодать. Не купленная, не заслуженная, не выпрошенная — дарёная. Тем, кто поднялся. Спасибо. И — в путь. Храм ждёт. А мы — идём.

 
Вознесся храм хрустальной громадой
Над крутизной горы седой,
Где куполов златые яблоки
Горят немеркнущей зарей.

Там пастырь, солнцем опалённый,
Стоит, как древний серафим, —
Направо шепчет притчи сонные,
Налево — благодать дарит.

О, диво! В сени той высокой
Цветы нездешние цветут,
Как радуг трепетные оки,
Над миром в танце вьются, пьют

Эфир небесный... Там в просторах
Луч, сотканный из лунных нитей,
Скользит по кружевам соборов,
Чтоб раствориться в вечной сини.

Там тени — сонмы ангелов,
Там зори купают хребты,
Там облака, как стадо волн,
Спускаются с высот горы.

Века идут... Но спор не кончен —
Кто зрел тот дивный небосвод?
Громы катятся в бездне ночной,
Дожди — как слезы у высот.

Там тень и свет видений полны;
В заре купаются там волны;
У склона гор высоких и крутых,
С небес спускаются все облака.