Истина поющего певца

Идет по лестницам на пьедестал — ступенька за ступенькой, пролёт за пролётом. Не бежит, не летит, а идёт, как на Голгофу, как на свадьбу, как на казнь. Как не легок этот путь, знаю лишь одно. Не расскажешь, не пожалуешься, не попросишь передышки. И тайны те не раскрою до конца никому. Хоть порой голос дрожал ко всему. К тому, что видел, что слышал, что выносил на своих плечах, пока другие спали.

Плыл я в холодном океане, словно айсберг в тумане. Невидимый, опасный, одинокий. Вырастал над пучиной мира его, что Арлекина века порождал сего. Век, который родил клоуна, но клоун оказался пророком. Смешив народ голосом несравнимым. Где, улыбаясь, как мадонна Мона Лиза, снимал ее фотограф так необозримо. Иду я по тонкому льду. Под ногами трещит, но не проваливаюсь. Или проваливаюсь, но выплываю. Или не выплываю, но делаю вид, что так и надо.

Скатившись по перелому в бреду — после падения, после удара, после того, как звезды перестали быть друзьями. Дежурный ее ангел поджидал. Не мой — её. Той, которая осталась там, наверху, или внизу, или в параллельной реальности. Держусь соломинкой на ветру — соломинка тонкая, ветер сильный, но пальцы сжаты так, что побелели костяшки. Алло! Алло! Как мадам Брошкина?! Та самая, из анекдота, из старой пластинки, из памяти, которая не умирает, даже когда всё умирает.

Видно, зайчик бедный к ней прискакал. Не солнечный — лунный, больной, мокрый. Прыгнул в руки и замер. Лишь летели две звезды на небосводе — две души, две судьбы, два огня, которые горели так ярко, что ослепляли. Их меж тем паромщик встречал на переправе. Харон? Может быть. Или просто старик в дырявой лодке, которому всё равно, кого везти, главное — заплатили. Где берег правый с левым сходились на краю земли. Там, где нет разделения, нет границ, нет «наших» и «ваших». Есть только вечность. И тишина.

Затем били куранты старинных часов ровно двенадцать раз, провожая только вас. Не всех — только вас. Тех, кто уходит, и тех, кто остаётся. Тех, кто слушает этот бой и понимает: время не лечит, оно просто проходит. То ли ещё будет, ой-ёй! Обещание? Угроза? Или просто вздох человека, который устал удивляться, но всё ещё удивляется.

Пришла и говорю! То ли июлю, то ли январю. Ведь кашу эту вам Варю. Кашу из слов, из образов, из обрывков снов и старых газет. Варю, чтобы вы съели и вспомнили: жизнь — она такая, не разберёшь, где ложка, где тарелка, где правда, где выдумка.

Подарил бедный и милый художник миллионы алых роз той женщине, которая поёт. Не той, что на сцене, не той, что в записи, а той, что внутри. Которая поёт даже когда нет голоса. Которая поёт даже когда никто не слышит. Которая поёт даже когда кажется, что песня кончилась. Ей — розы. Ей — вся эта лестница, весь этот пьедестал, весь этот холодный океан, айсберг в тумане, тонкий лёд, дежурный ангел, соломинка на ветру. Ей. Потому что без неё не было бы ни музыки, ни смеха, ни слёз, ни этого текста.

Идёт по лестницам на пьедестал. А наверху — она. Ждёт. Улыбается. Не говорит ни слова. И он знает: ради этой улыбки стоило пройти весь путь. Даже если голос дрожал. Даже если тайны не раскрыты. Даже если били куранты и мерк звёзды. Ради неё. Ради той, которая поёт. И будет петь. Всегда. Пока держится соломинка на ветру. Пока айсберг не растаял. Пока есть тот, кто идёт по лестницам. Пьедестал — не точка прибытия. Он — точка начала. Разговора. Который никогда не кончится. Потому что она поёт. А он слушает. И пишет эти строки. И улыбается. Как Мона Лиза. И кому какое дело, что за этой улыбкой — миллионы алых роз и одна холодная ночь, когда художник понял: всё это было не зря. Не зря. И это — главное. И это — ответ. На все вопросы. Которые он никогда не задаст. Потому что не надо. Потому что она и так знает. И поёт. А он — идёт. По лестницам. Навстречу. Пришла и говорю... Не важно кому. Важно — что. А что — вы уже поняли. Или нет. Но это уже не важно. Важно, что эта история — не кончается. Она продолжается. В каждом из нас. В каждом, кто когда-нибудь шёл по тонкому льду, держась за соломинку, и видел впереди — не пьедестал, не славу, не успех, а её. Ту, ради которой стоит жить. И петь. И дарить розы. Миллионы алых роз. Даже если их никто не увидит. Кроме неё. И кроме вас. Вот и сказке конец? Нет. Сказка только начинается. Как этот бой курантов. Как этот голос, который дрожит, но не сдаётся. Идите. Пойте. Дарите. И помните: вы — не одни кто идёт...

Идет по лестницам на пьедестал.
Как не легок этот путь, знаю лишь одно.
И тайны те не раскрою до конца никому.
Хоть порой голос дрожал ко всему.

Плыл я в холодном океане,
Словно айсберг в тумане.
Вырастал над пучиной мира его,
Что Арлекина века порождал сего.
 
Смешив народ голосом несравнимым.
Где, улыбаясь, как мадонна Мона Лиза,
Снимал ее фотограф так необозримо.
Иду я по тонкому льду.

Скатившись по перелому в бреду,
Дежурный ее ангел поджидал.
Держусь соломинкой на ветру,
Алло! Алло! Как мадам Брошкина?!

Видно, зайчик бедный к ней прискакал.
Лишь летели две звезды на небосводе,
Их меж тем паромщик встречал на переправе.
Где берег правый с левым сходились на краю земли.

Затем били куранты старинных часов
Ровно двенадцать раз,
Провожая только вас,
То ли еще будет ой ёй!

Пришла и говорю!
То ли июлю,
То ли январю.
Ведь кашу эту вам Варю.

Подарил бедный и милый художник
Миллионы алых роз
Той женщине, которая поёт.



Испр. 21.06.2008.