Коль запрещено выражений мысли вслух

Было это не в сказочном царстве, а в самом обычном городе, где люди давно привыкли говорить шёпотом и оглядываться по сторонам. Запретили им собираться больше двух, запретили высказывать мысли вслух — так решили те, кто у власти. И город затих. Не сразу, постепенно: сначала перестали шуметь базары, потом замолчали скамейки у подъездов, а затем и вовсе вроде бы вымер. Но только вроде бы.

Коль запрещено выражать мысли вслух и собираться в группе больше двух, кто-то, верно, чувством образа глух, а кто-то — наоборот, обостряется. Там, где слов не хватает, рождается чуткий нюх. На опасность, на ложь, на то, когда за тобой следят.

И в собеседниках вожделеет слух — каждый ждёт, не вымолвят ли лишнего соседи. Ибо растворится там образ, видя двух: если вы вдвоём, вы уже подозрительны. Чувством нравственности глух тот, кто доносит, в зрелости мира порочный дух. Но и те, кто молчит, не всегда святые.

Как бы меж тем трепетный ветер дул, тем покой тревожил гул: передавали из уст в усты шёпотом, крадучись, но передавали. Что таится в душе образный мул, упрямый, тяжёлый, но не желающий идти туда, куда гонят. Никто, верно, не признает их удел — ни тех, кто сдал, ни тех, кто выстоял. Но время всё расставит по местам. Как всегда. А пока — тишина. И двое на скамейке. Они смотрят друг на друга и молчат. И этого достаточно. Ибо сказано больше, чем тысяча слов. Но об этом — никому. Никогда.

Коль запрещено выражать мысли вслух,
И собираться в группе больше двух.
Кто-то верно чувством образа глух,
Там рождается чуткий нюх.

И в собеседниках вожделеет слух,
Ибо растворится там образ, видя двух.
Чувством нравственности глух,
В зрелости мира порочный дух.

Как бы меж тем трепетный ветер дул,
Тем покой тревожит гул.
Что таится в душе образный мул,
Никто верно не признает их удел.