Человеческая наивность

Человечье отраженье — рваный зигзаг на стене. Не ровный, не гладкий, не такой, как в глянцевых журналах. Ломаный, путаный, иногда почти неразличимый. Кто-то ищет просветленья, кто-то тычет в темноте. Тычет пальцем, тычет носом, тычет надеждой, которая уже не греет. И оба — в одной комнате, но не видят друг друга.

Открываешь душу миру — сразу клеймят: «Простак!» Слишком доверчивый, слишком открытый, слишком живой. В этом цирке шапито каждый — зритель и дурак. Зритель, когда смотрит, дурак, когда верит, что всё это не про него.

«Всего лишь сотня» — хриплый шёпот тьмы. «Всего лишь школа» — кровь на букваре. Где счёт ведётся на «всего», там сам ты — следующее «ничто». Сначала — сотня, потом — школа, потом — ты. И никто не спросит, сколько тебе лет, верил ли ты в чудеса, боялся ли темноты.

Башни-близнецы — тысячи свечей. Но чья боль святее? Чей крик звучней? Смерть — не конкурс, не сравнишь в уме. У каждого своя горечь, своя пропасть, своё «почему я?». И попытки измерить чужую боль своей меркой — кощунство. Но мы измеряем. Потому что не знаем, как иначе.

Вы впитываете картинку, как спирт — ватный мозг. Крикните в экран — ответит эхо пустот. Эхо, которое не греет, не лечит, не спасает. Оно только повторяет. И мы верим, что если крикнуть громче — ответ будет другим. Не будет. Пустота не умеет говорить по-человечески.

На дядю заморского надейся, да сам не плошай. В беде тебе поможет только тень твоя. Та, что идёт за тобой, молчит, не жалуется, не предаёт. Политика — лёд, толпа — огонь. Меж ними человек рвётся, как тряпьё. На части, на лоскуты, на «до» и «после». И никто не сшивает.

Ярая месть — дикое семя. Прорастёт в тебе новым безумием. Не спросит разрешения, не выберет время. Просто взойдёт и начнёт душить. «В чём мы виноваты?» — шёпот ангелов во мгле. Ответ — тишина да пепел на земле. Пепел, в котором не разобрать, где своё, где чужое, где было сердце, где — пулемётная лента.

Я пишу эти строки солью на рану. Не для суда — для памяти. Для себя. Чтобы не забыть, что за цифрами — лица, за «всего лишь» — целые жизни, за тишиной — крики, которые не долетели.

«Когда счёт идёт на детские души — все цифры преступны. Когда боль меряют шкалой — все весы лживы. Мы не выбираем, где рождаться, но выбираем — как помнить». Помнить не списком имён, не количеством жертв. Помнить так, чтобы рука не поднялась на того, кто родился по ту сторону. Чтобы слово «человек» не делилось на «свой» и «чужой». Чтобы отраженье на стене перестало быть рваным зигзагом и стало ровным светом. Который не зависит от того, кто ты, откуда, во что веришь. Который просто — есть. И светит всем. Одинаково.

Человечье отраженье —
Рваный зигзаг на стене.
Кто-то ищет просветленья,
Кто-то тычет в темноте.

Открываешь душу миру —
Сразу клеймят: "Простак!"
В этом цирке шапито
Каждый — зритель и дурак.

"Всего лишь сотня" —
Хриплый шёпот тьмы.
"Всего лишь школа" —
Кровь на букваре.
Где счёт ведётся на "всего",
Там сам ты — следующее "ничто".

Башни-близнецы —
Тысячи свечей.
Но чья боль святее?
Чей крик звучней?
Смерть — не конкурс,
Не сравнишь в уме...

Вы впитываете картинку,
Как спирт — ватный мозг.
Крикните в экран —
Ответит эхо пустот.

На дядю заморского надейся,
Да сам не плошай.
В беде тебе поможет
Только тень твоя.

Политика — лёд,
Толпа — огонь.
Меж ними человек
Рвётся, как тряпьё.

Ярая месть —
Дикое семя.
Прорастёт в тебе
Новым безумием.

"В чём мы виноваты?" —
Шёпот ангелов во мгле.
Ответ — тишина
Да пепел на земле.

Я пишу эти строки
Солью на рану.
Не для суда —
Для памяти. для себя...

"Когда счёт идёт на детские души —
все цифры преступны.
Когда боль меряют шкалой —
все весы лживы. Мы не выбираем,
где рождаться, но выбираем — как помнить."