Мои одинокие старики

В родном селе остались мои одинокие старики. Не потому что их забыли, а потому что время разбросало нас, как семена с ладони, по разным городам, разным широтам, разным жизням. Отец с матерью провожали в путь далёкий и нелёгкий для меня. Тот день не стёрся, не выцвел, не зарос травой забвения. Помню каждую морщинку, каждое дрожащее слово, каждый вздох, который они старались сделать неслышным, чтобы не ранить меня ещё больше.

Мать тихо у калитки лишь вытирала слёзы. Платок в узелок, губы в нитку, а в глазах — целое море, которое она пыталась спрятать, но оно всё равно выплёскивалось через край. А отец провожал со словами: «В добрый путь». Не «не забывай», не «пиши», не «возвращайся поскорей». В добрый путь. Как будто отпускал не в неизвестность, а в светлую дорогу, где солнце всегда светит и ветер попутный. Мужское прощание — короткое, сухое, вместившее в себя всё, что нельзя выговорить.

«Да будет жизнь твоя на чужбине благодатна, и да сбудутся твои мечты». Говорил он мне отцовский наказ, что их помню и поныне. Не золото, не землю, не связи оставил в наследство — напутствие. Благословение, которое не ржавеет, не ветшает, не теряет силы. Даже когда сам он уже не может сказать, оно звучит внутри, как тихий камертон: «В добрый путь».

Всю жизнь растившее дитя вылетает у них из родного гнезда. У стариков моих словно опустились крылья. Потому что они жили этим полётом — нашим. Складывали за нами в рюкзаки бутерброды, проверяли, не замёрзнем ли, переживали каждую двойку, каждую первую любовь. А когда мы улетаем — их крылья ломаются. Не сразу, не с хрустом — постепенно, незаметно для посторонних, но остро, как зубная боль, которая не отпускает по ночам.

Ведь они выпускают из родного гнезда птенчиков своих ещё несмышлёных. В большую жизнь, где нет постоянной подстраховки, где никто не погладит по голове и не скажет: «Ничего, в следующий раз получится». В путь их отправляя — не зная, чем он кончится, не имея карты, не имея гарантий. Только с верой. И с тем самым «в добрый путь».

Быстро пролетело то время для матери и отца. И не заметили они, как выросли их дитя. Днями, ночами, кормёжками, леченьями, просьбами и капризами. Оглянулись — а вместо малышей в песочнице стоят взрослые люди с бородами, морщинами, счетами за квартиру. А где же я? Где то утро, когда вели за руку в первый класс? Не успели и оглянуться. И это, наверное, самая горькая правда родительства — скорость времени, которая не подчиняется никаким тормозам.

Но для нас они останутся теми детьми, что были всегда. С разбитыми коленками, с пятёрками в дневнике, с первыми стихами, которые казались гениальными. Материнское сердце не видит седины на висках взрослого сына — оно помнит белобрысого вихрастого мальчишку, который боялся темноты. Отцовская рука не замечает, что сын уже выше на голову, — она помнит, как учила держать ложку.

Сейчас мы уже хоть и привозим к ним своих детей. И они, увидев внуков, словно молодеют на глазах. Светятся, суетятся, достают из закромов варенье, которое берегли «для особого случая». Так любят их они, что видно — отдают всю любовь, что недодали для нас в своё время. Не потому что не хотели, просто тогда было не до того: работа, заботы, бесконечная гонка за выживанием. А теперь — время есть. И сердце, которое всё накопленное тепло хочет выплеснуть на маленькие ладошки, на смеющиеся глаза, на детский лепет.

Хотя бы во внуках своих хотят наверстать всё же молодость ушедшую, которую им уже никогда не вернуть. Не свою — нашу. Ту, где они были не бабушкой и дедушкой, а молодыми папой и мамой, полными сил и надежд. Ту, где они могли бы сделать больше, обнять крепче, сказать важнее. Но время не повернуть вспять. Остаётся только внуки. Как вторая попытка. Как последний шанс.

В родном селе остались мои одинокие старики. Не одинокие, потому что брошенные, а потому что соскучившиеся. Потому что каждый вечер они смотрят в сторону дороги, откуда когда-то уехали их дети, и откуда теперь приезжают — не так часто, как хотелось бы — внуки. Потому что телефонный звонок — не замена живому взгляду, а видеозвонок — не тепло руки.

Но мы приедем. Обязательно. Как только сможем. Не с пустыми руками — с пирогами, с игрушками для младших, с рассказами о том, как у нас дела на самом деле (немного приукрасив, чтобы не волновались). И они снова будут суетиться, накрывать стол, спорить, кто лучше засолил огурцы. И в этой суете, в этом шуме, в этих бесконечных «кушай-кушай» — будет то самое счастье, которое мы потеряли в гонке за успехом. Потому что успех — он в карьере, в деньгах, в квартирах. А счастье — в этом селе, в этих стариках, в этом «в добрый путь», которое звучит до сих пор. И будет звучать всегда. Пока мы помним. Пока мы приезжаем. Пока мы — их дети. Даже если сами уже седые. Для них — мы всё ещё птенчики. Несмышлёные. Любимые. Жданные. И это — главное. Не забывайте стариков. Они — наш корень. Без корня — дерево падает. А мы хотим стоять. Хотя бы ради них. Ради того, чтобы в родном селе остались не одинокие старики, а счастливые бабушки и дедушки, знающие: их жизнь прожита не зря. И что их дитя — помнит. Любит. Вернётся. Обязательно. Скоро.

В родном селе остались
Мои одинокие старики.
Отец с матерью провожали
В путь далекий
И нелегкий для меня.

Мать тихо у краткой
Лишь вытирала слезы.
А отец провожал со словами:
«В добрый путь».

«Да будет жизнь твоя на чужбине
Благодатна, и да сбудутся твои мечты».
Говорил он мне отцовский наказ,
Что их помню и поныне.

Всю жизнь растившее дитя
Вылетает у них из родного гнезда.
У стариков моих
Словно опустились крылья.

Ведь они выпускают из родного гнезда
Птенчиков своих еще несмышленых.
В большую жизнь для них
В путь их отправляя.

Быстро пролетело то время
Для матери и отца.
И не заметили они,
Как выросли их дитя.

Но для них мы останемся
Теми детьми, что были всегда.
Сейчас мы уже хоть и привозим
К ним своих детей.

Так любят их они,
Что видно отдают всю любовь.
Что недодали для нас
В свое время, упущенное любовь.
 
Хотя б во внуках своих.
Хотят в них наверстать.
Все же молодость ушедшую
Уже им никогда не вернуть.