Образ твой вовеки

Век людской. Не золотой, не железный, не каменный — просто людской. Со всеми его трещинами, заплатками и неуклюжими надеждами. За бедною чертой — не за чертой бедности, а за чертой, где кончается человеческое и начинается нечто другое. Образ твой вовеки будет мною разглашен — не в укор, не в похвалу, а просто засвидетельствован, как факт, как запись в книге, которую никто не прочтёт до конца.

Дабы есть суждения о нем — о веке, о людях, о нас. Испокон веков молва гласит — молва, которая старше любой летописи. Люд пришлый на земле — пришлый, не коренной, не хозяин, а гость, который ведёт себя так, будто купил билет навсегда. Видно, устроен так, скажу вам я — устроен сложно, устроен противоречиво, устроен так, что сам себе не рад.

Хочет жить красиво, ведь всё в достатке имея — достаток не повод, а приговор. Чем больше имеешь, тем больше хочется иметь. В желание той порой даже превосходит себя — превосходит, перерастает, перегорает. Желание становится самоцелью, а жизнь — средством.

И строит механизмы жизни той с подручной — с подручной ему, с подчинённой, с той, что не спорит, не возражает, не устаёт. Для него со средством — средство для достижения, инструмент, винтик. То ли рабство, то ли робот — грань стёрлась. Раб работает от страха, робот — от программы. Человек хочет и то и другое: послушание без восстания, труд без усталости.

Служат, может, виною, что не подчиняется ему — служат, но не до конца. Виною — той самой, которая и радость, и горе, и бегство от себя. Как облегчить тот придел, что и поныне создают тот уют. Уют — священная корова века. Уют — замена счастью, подделка под покой, симулякр тепла. Ради уюта строят рабов, программируют роботов, продают души.

Чтобы заменило в ратном труде — ратном ли? Всякий труд стал ратным, потому что всякий труд — борьба. Беспрекословно знало место своё — не выше, не ниже, а точно на своём месте. И работу свою не забывало — не бастовало, не ленилось, не задавало глупых вопросов. И вечно служило в тридцать три жила — тридцать три, магическое число, возраст Христа, возраст расцвета, возраст, когда служат, не жалея жил.

А меж тем род человеческий был бы как владыка — владыка над этим механическим царством, над этими беспрекословными слугами. Мах рукой, выпот слов из некоторых фраз — и всё готово. И всё подано как раз без упрёка и урока. Без упрёка — потому что некому упрекнуть. Без урока — потому что учиться уже нечему.

Но это — мечта. Которая не сбывается. Потому что раб остаётся рабом, даже когда его называют оператором. Потому что робот остаётся роботом, даже когда ему придают человеческие черты. Потому что замена живого труда мёртвым не делает жизнь легче — она делает жизнь пустее.

Век людской. За бедною чертой. Образ твой вовеки будет мною разглашен. Не мною даже — всеми, кто видит, как механизмы пожирают людей, а люди притворяются, что так и надо. Образ этот — двойственный: одновременно властителя и раба, строителя и разрушителя, творца и робота.

Дабы есть суждения о нём — о веке, о нас, о том, как мы сами себя заменили на функции. Испокон веков молва гласит: люд пришлый на земле. Пришлый и уйдёт. Оставит после себя механизмы, которые будут скрипеть и ждать хозяина. А хозяин уже сам стал механизмом. И некому будет покрутить заводную ручку.

Видно, устроен так, скажу вам я — устроен так, что не может жить без веры в то, что всё можно упростить, автоматизировать, подчинить. И устроен так, что не может жить без тоски по тому, что не подчиняется. По живому. По непредсказуемому. По тому, что не служит, а сосуществует.

Век людской. За чертой. Образ — разглашен. А что дальше? А дальше — тишина. Или скрип шестерёнок. Или, может быть, чей-то голос: «А давайте попробуем по-другому? Не строить механизмы, а растить сады. Не программировать, а разговаривать. Не служить и не владычествовать, а просто — быть». Голос слабый. Его почти не слышно за гулом конвейеров. Но он есть. И пока он есть — век людской не кончился. Он только ищет. Себя. За бедною чертой. Которую, может быть, когда-нибудь перешагнёт. Не как владыка. Как человек.

Век людской.
За бедною чертой.
Образ твой вовеки.
Будет мною разглашен.

Дабы есть суждения о нем.
Испокон веков молва гласит.
Люд пришлый на земле.
Видно, устроен так, скажу вам я.

Хочет жить красиво,
Ведь все в достатке имея.
В желание той порой
Даже превосходит себя.

И строит механизмы.
Жизни той с подручной,
Для него со средством.
То ли рабство, то ли робот.

Служат, может, виною.
Что не подчиняется ему.
Как облегчить тот придел.
Что и поныне создают тот уют.

Чтобы заменило в ратном труде.
Беспрекословно знало место свое.
И работу свою не забывало.
И вечно служило в тридцать три жила.

А меж тем род человеческий.
Был бы как владыка.
Мах рукой, выпот слов из некоторых фраз.
И все подано как раз без упрека и урока.

Век людской.
За бедною чертой.
Образ твой вовеки.
Будет мною разглашен.

Дабы есть суждения о нем.
Испокон веков молва гласит.
Люд пришлый на земле.
Видно, устроен так, скажу вам я.