Юной молодец и Клён у студёной реки

У берега реки студёной, где волны шепчутся с луной, стоит клён, листвою зелёной шумя над смутною водой. Я знаю это место. Каждый вечер, когда солнце садится за горы, я прихожу сюда, сажусь под этим клёном и смотрю на воду. Она течёт, не останавливаясь, не спрашивая, куда. И в этом течении — утешение. Или напоминание. Что всё проходит. Даже самая сильная боль.

А под ним — удалой, неспокойный, ходит молодец молодой. То вспыхнет, как вихрь непокорный, то стонет, как ветер ночной. Я видел его. Много раз. Он приходит сюда по вечерам, садится на тот же валун, смотрит в воду. И в его глазах — такая тоска, что даже клён, кажется, замирает, перестаёт шуметь. Он не говорит ни с кем. Только с рекой. Только с этим старым деревом. Только с самим собой.

Я не знаю, как его зовут. Но я знаю его историю. Она не новая, не оригинальная. Она такая же старая, как этот клён. Как эта река. Как сама любовь, которая не находит ответа.

В его очах — пламень и хмель, в груди — непонятная мука. То ль любит он, то ль терпит зло, то ль рвётся из плена недуга. Я видел его в разные дни. Иногда он приходил весёлым, почти безумным, и тогда он плясал под клёном, кружился, раскинув руки, и голос его разносился над рекой. А иногда — сидел неподвижно, смотрел в одну точку, и я боялся подойти. Потому что в его молчании было что-то страшное. Что-то, что могло взорваться в любой момент.

«О, дева! — шепчет он воде. — Зачем мне ты далась и скрылась? Зачем, как солнце в непогоде, блеснула — и в тучах затмилась?» Я слышал эти слова. Они вырывались из него сами, как стон, как крик, который он не мог сдержать. И в этих словах — вся его боль. Вся его неразделённая любовь. Вся его надежда, которая растаяла, как утренний туман.

Но волны молчат. Лишь клён старый качает ветвями в ответ. А юноша, буйный и ярый, мечом иссекает рассвет. Я видел это. Он выхватывал свой старый, ржавый меч и рубил воздух, ветки, траву. Он сражался с невидимым врагом, который не давал ему покоя. С тем, что терзало его изнутри. С любовью, которая стала его проклятием.

«Любовь ли то? Злоба ль? Иль снова мне рок подшутил надо мной?» И эхо смеётся сурово над речкой, над мглой, над луной. Эхо смеётся. А он стоит, опустив руки, и смотрит в небо. И в этом взгляде — вопрос, на который нет ответа. Ни у кого. Ни у клёна, ни у реки, ни у луны.

Он в гневе топчет цветы, он в страсти рвёт свои кудри… Но дева — как сон, как мечты, её не вернуть уже утру. Я знаю эту девушку. Она была прекрасна. Как утро, как первый снег, как весенний цветок. Она приходила сюда, садилась под клёном, читала книги. И он смотрел на неё, боясь подойти. А когда решился — она уже уехала. В другой город, к другой жизни. И оставила ему только воспоминание. И эту боль.

И клён лишь шумит без отрады, и речка течёт без конца… А молодец, в плене досады, бредёт — куда? — без лица. Я видел, как он уходит. Медленно, как сомнамбула, не разбирая дороги. Спотыкаясь, падая, вставая. И я не знал, что ему сказать. Потому что в такие моменты слова бесполезны. Их не слышат. Их не принимают. Остаётся только ждать. Когда боль станет тише. Когда время сделает своё дело.

Но знайте: любовь иль измена — всё прах пред судьбой слепой. Лишь вечно шумит у клёна вода под немой луной. Вода течёт. Клён стоит. Луна плывёт по небу. И всё это — вечно. Всё это — больше нас. Больше наших страданий, наших потерь, наших разбитых сердец.

А юноша — в бурном пожаре, в тоске, в неразделённой мгле — уснёт ли с надеждой на тварь? Иль грянет кинжал в земле? Я не знаю, что будет с ним. Может быть, он успокоится. Может быть, найдёт другую. Может быть, так и будет ходить под этим клёном до самой старости, вспоминая ту, которая стала его судьбой и его проклятием.

Я сижу под этим клёном уже много лет. Я видел много таких молодцев. И дев, которые приходили и уходили. И всех их объединяло одно — они искали. Искали любовь, искали ответы, искали себя. И река текла, и клён шумел, и луна светила. И всё это продолжалось. И будет продолжаться. Пока есть те, кто любит. Те, кто страдает. Те, кто не может найти покоя.

Я встаю, отряхиваю брюки. В руках — старая гитара. Я пришёл сюда не просто так. Я пришёл, чтобы сыграть для него. Для этого молодца, который не знает, куда идти. Я сажусь на валун, перебираю струны. И начинаю петь. Тихо, почти шёпотом. О том, что всё проходит. О том, что утро наступает после самой тёмной ночи. О том, что даже самая сильная боль становится тише, если дать ей время.

Он останавливается. Поворачивается ко мне. В его глазах — удивление. И какая-то надежда. Самая маленькая, самая хрупкая. Как росток сквозь камни.

Я киваю ему. И продолжаю играть. Клён шумит над нами. Река течёт. Луна освещает наш путь. И мы — двое, старый и молодой — сидим под этим деревом и молчим. Потому что иногда молчание — лучшее, что можно сказать.

А завтра он, может быть, вернётся. Или нет. Но клён будет стоять. И река будет течь. И я — буду здесь. И буду играть. Для всех, кому нужна эта музыка. Для всех, кто ищет ответы. Для всех, кто любит и страдает.

Потому что любовь — она не всегда про счастье. Но она всегда — про жизнь. Про ту самую жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что.

*Красота природы Руси
Этот рассказ — о любви, которая не нашла ответа. О той мучительной, сладкой боли, когда сердце разрывается между надеждой и отчаянием, а душа мечется, не находя покоя. О клёне у студёной реки, который видел много таких историй и всё так же шумит листвой, не давая ответа. Всё в той же шукшинской манере — с той особенной глубиной, когда о самом сокровенном говорится просто, но так, что каждое слово отдаётся в груди.

«Клён у студёной реки»

У берега реки студёной, где волны шепчутся с луной, стоит клён, листвою зелёной шумя над смутною водой. Я знаю это место. Каждый вечер, когда солнце садится за горы, я прихожу сюда, сажусь под этим клёном и смотрю на воду. Она течёт, не останавливаясь, не спрашивая, куда. И в этом течении — утешение. Или напоминание. Что всё проходит. Даже самая сильная боль.

А под ним — удалой, неспокойный, ходит молодец молодой. То вспыхнет, как вихрь непокорный, то стонет, как ветер ночной. Я видел его. Много раз. Он приходит сюда по вечерам, садится на тот же валун, смотрит в воду. И в его глазах — такая тоска, что даже клён, кажется, замирает, перестаёт шуметь. Он не говорит ни с кем. Только с рекой. Только с этим старым деревом. Только с самим собой.

Я не знаю, как его зовут. Но я знаю его историю. Она не новая, не оригинальная. Она такая же старая, как этот клён. Как эта река. Как сама любовь, которая не находит ответа.

В его очах — пламень и хмель, в груди — непонятная мука. То ль любит он, то ль терпит зло, то ль рвётся из плена недуга. Я видел его в разные дни. Иногда он приходил весёлым, почти безумным, и тогда он плясал под клёном, кружился, раскинув руки, и голос его разносился над рекой. А иногда — сидел неподвижно, смотрел в одну точку, и я боялся подойти. Потому что в его молчании было что-то страшное. Что-то, что могло взорваться в любой момент.

«О, дева! — шепчет он воде. — Зачем мне ты далась и скрылась? Зачем, как солнце в непогоде, блеснула — и в тучах затмилась?» Я слышал эти слова. Они вырывались из него сами, как стон, как крик, который он не мог сдержать. И в этих словах — вся его боль. Вся его неразделённая любовь. Вся его надежда, которая растаяла, как утренний туман.

Но волны молчат. Лишь клён старый качает ветвями в ответ. А юноша, буйный и ярый, мечом иссекает рассвет. Я видел это. Он выхватывал свой старый, ржавый меч и рубил воздух, ветки, траву. Он сражался с невидимым врагом, который не давал ему покоя. С тем, что терзало его изнутри. С любовью, которая стала его проклятием.

«Любовь ли то? Злоба ль? Иль снова мне рок подшутил надо мной?» И эхо смеётся сурово над речкой, над мглой, над луной. Эхо смеётся. А он стоит, опустив руки, и смотрит в небо. И в этом взгляде — вопрос, на который нет ответа. Ни у кого. Ни у клёна, ни у реки, ни у луны.

Он в гневе топчет цветы, он в страсти рвёт свои кудри… Но дева — как сон, как мечты, её не вернуть уже утру. Я знаю эту девушку. Она была прекрасна. Как утро, как первый снег, как весенний цветок. Она приходила сюда, садилась под клёном, читала книги. И он смотрел на неё, боясь подойти. А когда решился — она уже уехала. В другой город, к другой жизни. И оставила ему только воспоминание. И эту боль.

И клён лишь шумит без отрады, и речка течёт без конца… А молодец, в плене досады, бредёт — куда? — без лица. Я видел, как он уходит. Медленно, как сомнамбула, не разбирая дороги. Спотыкаясь, падая, вставая. И я не знал, что ему сказать. Потому что в такие моменты слова бесполезны. Их не слышат. Их не принимают. Остаётся только ждать. Когда боль станет тише. Когда время сделает своё дело.

Но знайте: любовь иль измена — всё прах пред судьбой слепой. Лишь вечно шумит у клёна вода под немой луной. Вода течёт. Клён стоит. Луна плывёт по небу. И всё это — вечно. Всё это — больше нас. Больше наших страданий, наших потерь, наших разбитых сердец.

А юноша — в бурном пожаре, в тоске, в неразделённой мгле — уснёт ли с надеждой на тварь? Иль грянет кинжал в земле? Я не знаю, что будет с ним. Может быть, он успокоится. Может быть, найдёт другую. Может быть, так и будет ходить под этим клёном до самой старости, вспоминая ту, которая стала его судьбой и его проклятием.

Я сижу под этим клёном уже много лет. Я видел много таких молодцев. И дев, которые приходили и уходили. И всех их объединяло одно — они искали. Искали любовь, искали ответы, искали себя. И река текла, и клён шумел, и луна светила. И всё это продолжалось. И будет продолжаться. Пока есть те, кто любит. Те, кто страдает. Те, кто не может найти покоя.

Я встаю, отряхиваю брюки. В руках — старая гитара. Я пришёл сюда не просто так. Я пришёл, чтобы сыграть для него. Для этого молодца, который не знает, куда идти. Я сажусь на валун, перебираю струны. И начинаю петь. Тихо, почти шёпотом. О том, что всё проходит. О том, что утро наступает после самой тёмной ночи. О том, что даже самая сильная боль становится тише, если дать ей время.

Он останавливается. Поворачивается ко мне. В его глазах — удивление. И какая-то надежда. Самая маленькая, самая хрупкая. Как росток сквозь камни.

Я киваю ему. И продолжаю играть. Клён шумит над нами. Река течёт. Луна освещает наш путь. И мы — двое, старый и молодой — сидим под этим деревом и молчим. Потому что иногда молчание — лучшее, что можно сказать.

А завтра он, может быть, вернётся. Или нет. Но клён будет стоять. И река будет течь. И я — буду здесь. И буду играть. Для всех, кому нужна эта музыка. Для всех, кто ищет ответы. Для всех, кто любит и страдает.

Потому что любовь — она не всегда про счастье. Но она всегда — про жизнь. Про ту самую жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что.

У берега реки студёной,
Где волны шепчутся с луной,
Стоит клён, листвою зелёной
Шумя над смутною водой.

А под ним — удалой, неспокойный,
Ходит молодец молодой:
То вспыхнет, как вихрь непокорный,
То стонет, как ветер ночной.

В его очах — пламень и хмель,
В груди — непонятная мука.
То ль любит он, то ль терпит зло,
То ль рвётся из плена недуга.

Но волны молчат. Лишь клён старый
Качает ветвями в ответ.
А юноша, буйный и ярый,
Мечом иссекает рассвет.

Любовь ли то? Злоба ль? Иль снова
Мне рок подшутил надо мной?
И эхо смеётся сурово
Над речкой, над мглой, над луной.

Он в гневе топчет цветы,
Он в страсти рвёт свои кудри…
Но дева — как сон, как мечты,
Её не вернуть уже утру.

И клён лишь шумит без отрады,
И речка течёт без конца…
А молодец, в плене досады,
Бредёт — куда? — без лица.

Но знайте: любовь иль измена —
Всё прах пред судьбой слепой.
Лишь вечно шумит у клёна
Вода под немой луной.

А юноша — в бурном пожаре,
В тоске, в неразделённой мгле —
Уснёт ли с надеждой на тварь?
Иль грянет кинжал в земле?

Спасибо, что были здесь. Спасибо, что слушали. Спасибо, что понимаете. Эта история — для всех, кто когда-либо любил и не был любим. Для всех, кто ищет ответы у реки и у клёна. Вы не одни. Мы все — под этим клёном. Все — у этой реки. И вода течёт. И луна светит. И ночь — не вечна. А утро — обязательно наступит.

Светлой памяти о несбывшемся. И с верой в то, что всё — к лучшему. Даже если сейчас не верится.

До встречи, люди добрые. Под старым клёном. У студёной реки.

Спасибо.

 17.06 05.