Шоколад

Клавдии Петровне не спалось. Северный ветер распахнул форточку и дергал за полу халата — настойчиво, с обидой, как голодный ребенок. До пенсии оставалась целая неделя, а деньги кончились. Беспокоил счет за электричество: в МФЦ, как водится, «пересчитали» и «привели в соответствие с новыми тарифами». В холодильнике образовалась пустота.

В буфете лежала начатая пачка гречки. Клавдия Петровна уже мысленно делила ее на порции, как фронтовой паек. Свет включать она боялась, сидела в темноте, закутавшись в старую шаль, которую моль ела с тем же усердием, с каким государство повышало тарифы.

Уже месяц мешал гул на улице. На праздники шли колонны мусорных машин. Готовились к параду в честь Рождества. Шесть колонн по шесть тысяч машин — так положено, согласно приказу мэра. Теперь начались дорожные работы. Меняли бордюры и газонные ограды. Подъезжали автоцистерны, сливали бетон, исчезали во мраке. Дом чуть дрожал, люстра качалась.

Топот кованных сапог сверху давно затих. Многодетная семья, пятеро мальчишек каждый вечер выполняли упражнения по строевой подготовке, им выдали учебные автоматы и пояса с похожими на черные лимоны гранатами. Клавдию Петровну соседи не любили, считали вредной зазнайкой за начитанность. У нее одной в доме на полках стоял Гоголь, Достоевский и Пастернак.

От бессонницы пенсионерку клонило помолиться.

— Покарай, Господи, врагов нашего Отечества, — шептала она. — Ниспошли на вражеские страны казни египетские: песьих мух, мор скота, саранчу… и чтобы зубы выпадали, и воды рек краснели от крови…

Молитва не помогала успокоиться, пенсионерка решила прогуляться. Почему-то на улице не было патрулей. Люди в камуфляже словно вымерли. Бездомный старик безнаказанно копошился в мусорных баках. Легкий снежок сыпал на седую голову Клавдии Петровны.

Она пошла вдоль улицы, рассматривая новый бордюр. Он выглядел нарядно: черный, гладкий, будто отполированный, но без блеска — благородная матовая поверхность, с налетом белизны. Половину улицы уже уложили заново, другая половина была разрыта: ямы, горы глины, щебеня, куски асфальта.

Клавдия Петровна присмотрелась: на каждой плите были высечены знакомые из учебников профили. Иван Грозный, Петр Первый, дальше правители по списку, вплоть до новейших времен. Выполнено мастерски: без задоринки, так что взгляд цеплялся.

— Красота-то какая… — прошептала пенсионерка и тут же испугалась собственного голоса.

И вдруг ей пришла позорная, глупая, но настойчивая мысль. Она огляделась, встала на колени и лизнула плиту. Вкус не вызывал никаких сомнений. Не молочный суррогат, а натуральный, знакомый с детства благородный горький шоколад.

— Дожили, — сказала она.

Домой она вернулась в нервной озабоченности. Порывшись на антресолях, достала молоток и стамеску. Спустилась обратно на улицу и, отойдя подальше от фонаря, принялась за дело. Руки дрожали, но били точно. Куски откалывались тяжелые, плотные, с неровными краями.

Клавдия Петровна набрала полный пакет и, озираясь с испугом человека, совершившего преступление, поспешила домой. На кухне она позволила себе роскошь — включила лампу на пять минут. Рассмотрела добычу: да, никаких сомнений, шоколад. Внутри, правда, попадалась гранитная крошка.

Она растопила шоколад в кастрюльке, слила в миску, отфильтровав каменную фракцию. Через два часа, насытившись и совершив еще один воровской рейд, Клавдия Петровна уснула спокойно впервые за долгое время.

***

Через неделю слух о шоколаде расползся по дому и окрестностям. К бордюрам потянулись жильцы от мала до велика.

Сначала работали по ночам, из осторожности стучали тихо, ставили «на шухер» детей. Потом, видя что никому дела нет и патрули больше не ходят, осмелели и орудовали днем. Бывший слесарь Иваныч притащил аккумуляторный перфоратор и работал с профессиональной гордостью, как будто добывал уголь.

Левую сторону улицы обглодали быстро. Принялись за правую.

— Власть, значит, решила жизнь подсластить, — говорили одни.
— Подачка перед выборами, — уточняли другие.
— А может, негодный продукт списывают, — добавляли умники из первого подъезда.

Версии множились. Ходили разговоры, что то ли у жены префекта, то ли у снохи имеется фабрика какао-порошка, и надо реализовать излишки. Кто-то утверждал, что к лету все это чудо расплавится и утечет в канализацию, так что брать надо сейчас, пока стоят холода.

Подтянулись и дорожные рабочие. Предлагали бартер:

— Две бутылки водки и кило колбасы. Взамен отгрузим целую плиту. Восемьдесят четыре кило.

У кого еще водились деньги, менялись. Потом дома фильтровали, переплавляли и даже начали торговать на рынке. Нашлись умельцы: отливали шоколад в формы, заворачивали в фольгу, придумывали названия вроде «Императорский горький» и «Петровский сапог».

Подходили жители из соседних домов — постарше, победнее, с жадностью в мутных глазах. Средний класс держался на расстоянии: дамы в шубах и мужчины в узких черных пальто проходили мимо, морщились, смотрели с плохо скрываемой ненавистью и уезжали на иномарках.

В марте, как потеплело, по вечерам во дворах устраивали чаепития. Пили чай с добытым шоколадом и разговаривали — долго, обстоятельно, с удовольствием. Вспоминали девяносто первый год, агонию страны и очереди в магазины.

К маю бордюры доели. Как и предсказывали знатоки, власти уложили новые — летние, тугоплавкие, из медицинской стали.

История постепенно забылась, обросла подробностями, которых не было, и утратила те, что были. Слесарь Иваныч, человек дальновидный, уверял, что к декабрю снова начнут менять.

— Может, опять шоколад, — говорил он. — А может, и получше что завезут. Сыр пармезан, к примеру.

Клавдия Петровна смеялась — тихо, беззвучно. Ее прямо трясло от смеха.