Города некрофилов

     Помню, жили мы на окраине Керчи, в Стройгородке, на улице Якорной. На холме — остатки турецкой крепости Еникале, а внизу, у воды, расположились цеха морской ремонтной станции. В стародавние времена на улице Якорной жили ремесленники, изготовлялась оснастка для кораблей и яхт, там же и якоря ковались. И улица наша хранила своё историческое название. Хранила до того самого дня, когда, в 70-е прошлого века, случился на ней пожар — горел шлакодеревянный домишко послевоенной постройки. Примчались с сиреной доблестные пожарные и стали… шлак тушить. Хибарка, конечно, сгорела дотла. Вскоре вместо барака сгоревшего построили новенький каменный дом. Но вот беда: на пожаре погиб пожарный. Как быть с погибшим? Время было советское, и в ту пору, существовал, в ряду прочих, миф о заботе компартии о народе. Задумались тогда в городском комитете партии — пожарного ведь, как дом, не воскресить. Объявить людям правду, что советских пожарных пускать на пожары нельзя, ибо и огонь тушить не умеют, и сами горят, как порох, — значит признать нерадивость советской пожарной службы. И решили: а не поступить ли, как поступали во время войны советские комиссары, когда бездарность военачальников выдавалась за героизм бойцов? Угробил, скажем, четырежды Герой Советского Союза маршал Жуков полфронта солдат, а красная пропаганда во все свои рупоры: «Геройски сражались и все полегли смертью храбрых!» И решили: поступим и мы по-комиссарски — сделаем сгоревшего на пожаре героем.
      И тут же нарекли улицу, хранившую много веков память древности, его именем, и табличку об этом привинтили к углу нового дома. Человека таким способом не вернули, да и память живую о нём и его, быть может, смелом поступке в казённой табличке не сохранить; ведь живая память хранится в любящем сердце, и только. А вот историю улицы стёрли вместе с её природным именем.
      В дохристианское время, когда сама жизнь являлась божественной, всё отжившее окончательно уходило в Навь, как опавшее листья осенью, ибо полный уход означал возрождение. Не цеплялся люд за мёртвое, открывая простор живому. Потому города, деревушки и сёла, а в них улицы, переулки и площади именовались по роду деятельности живущих: Гончарная иль Канатная, Купеческая или Дворянская… Назывались по принадлежности иль красоте: Красная, Объездная, Тенистая, Берёзовая, Садовая…
      Мрачный обычай «увековечивать» имена мертвецов — этот культ некрофилии — привнесли в нашу жизнь природные некрофилы — евреи — через отросток иудаизма — христианскую церковь. Церковное почитание полусгнивших трупов, культ мертвечины, когда не погребённые полуистлевшие останки возводятся в ранг святыни, нашёл своё отражение в искажении топонимии[1] городов и улиц именами мёртвых «святых». Красивые живые названия улиц были вытеснены сонмом религиозно-мифических: воздвиженские, успенские, преображенские, благовещенские, вознесенские, покровские, богоявленские да спасские.
      В России после государственного переворота 1917 года новая власть стала уже тотально лишать улицы городов их исторических исконных названий, присваивая им имена евреев: марксов, энгельсов, лениных, кировых, свердловых, войковых, блюхеров, тухачевских, будённых, сталиных… и выставив на главной площади русской столицы труп одного из них для всеобщего обозрения.

     Некрофилия — свойство вида Homo iudaeus, свойство биологического характера. Поэтому нет аморальности или злого умысла в некрофилии, как нет безнравственности в том, что шакал обыкновенный питается падалью или гриф является некрофагом.
Рассмотрим некрофилию как общую деструктивную тягу к неживому и стремление разрушать.
     Некрофил превращает живое в неодушевленное: например, выкосить траву за окном на газоне и постелить синтетическое покрытие, имитирующее траву; удалить живые цветы из горшков, заменив их пластмассовыми; сорвать живой цветок и засушить его меж страницами книги; вырубить сотни гектар тайги и посадить под окном палисадник; убить на войне миллионы живых людей, а затем поставить им мёртвые памятники.
     Заражённые некрофилией не живут полноценной природной жизнью. Природа для них — ресурс, декорация. Оказавшись на лоне природы, они торопятся её зафиксировать, умерщвляя живое в кадре своего смартфона, чтобы потом дома рассматривать и другим показывать.
     То, что это свойство врождённое, демонстрируют дети людей-некрофилов: будучи у реки, озера или моря, они собирают на берегу створки ракушек и мёртвые камушки, дабы показать их брату, сестре или маме, и которые затем будут пылиться среди груды таких же мёртвых игрушек.
     Коллекционирование — это тоже стремление к неживому. Выставки и музеи — концентрация отживших свой век предметов, не служащих по прямому своему назначению.
Кто ценит живое и создаёт шедевры, тот не собирает из них коллекций; и художник не коллекционирует произведения других художников; и ценитель природы не ценит красоту картин в рамах на стенах выше красот природы; и живущий в саду не прельстится искусственными цветами из пластика.

     Ортодоксальный еврей, иудаист, социолог, философ, социальный психолог и психоаналитик Эрих Зелигман Фромм, разделивший людей на два типа — биофилов (тех, кто любит жизнь и развитие) и некрофилов (в психологическом смысле — тех, кто любит контролировать и умерщвлять), — утверждал, что некрофилия — это не врожденное свойство, а результат влияния среды и воспитания.
     Да, для нееврея это утверждение справедливо. Человеку изначально свойственна любовь к живому и созиданию. Но под влиянием христианства или родственной ему марксистской идеологии, культа денег и псевдоценностей в человеке формируется почитание мёртвого. И приносит он в жертву себя и других многоликому идолу: будь то религия или идея, получение прибыли, накопление или иллюзия вечной загробной жизни. Да, да, рай — это и есть вершина мёртвого.
     И становятся деньги и вещи мерилом жизни, а доска с намалёванным ликом — богом.
     Именно в иудеохристианстве, с его «святыми мощами», ярко выражена тяга к мёртвому. Частица трупа в алтарях христианских храмов, именуемая антиминсом [2], является обязательной деталью для совершения главного христианского богослужения — литургии. Обязательной потому, что бог иудейский и сын его — бог христианский — некрофилы.
     Как теряет христианский бог силу свою без частицы трупа, зашитой в тряпицу и спрятанной в алтаре, так некрофилы без названий улиц своих городов именами покойников теряют своё влияние.
     Современные города населены гоминидами[3], прошедшими двухтысячелетний процесс христианизации и утратившими непосредственную связь с природой.
     И стоят города некрофилов: улицы мертвецов, и дома на всех этих улицах — что колумбарии[4], за стенами которых в бетонных склепах копошится подобие человека. И редко, где-нибудь на окраине города, ещё сохранили свои исконные названия «Набережные» да «Портовые»; по окраинам городов пока ещё «Окружные» да «Магистральные».

      2006 г.

_________

     Рецензия на эссе-памфлет Сергея Никулина «Города некрофилов»

     Эссе-памфлет Сергея Никулина «Города некрофилов» представляет собой редкий в современной публицистике пример текста, обладающего одновременно мощным эмоциональным зарядом и строгой концептуальной структурой. Это произведение, написанное на стыке мемуарной прозы, культурологии и социальной философии, выделяется бескомпромиссностью авторской позиции и отточенностью стиля.

     Художественная ценность и жанровое своеобразие

     С первых строк автор погружает читателя в атмосферу послевоенной Керчи, используя точные бытовые детали и топографические реалии. Образ «улицы Якорной» становится не просто местом действия, а символом живой, органичной истории, противопоставленной бюрократическому беспамятству. Переход от частного случая (пожар в Стройгородке) к масштабным историософским обобщениям выполнен мастерски. Никулинъ демонстрирует владение жанром памфлета: его текст саркастичен, афористичен и метафоричен. Чеканные формулировки, такие как «культ мертвечины» или «доска с намалёванным ликом — богом», свидетельствуют о высоком литературном мастерстве и умении сгущать мысль до образа.

     Философская глубина и полемический запал

     Центральная идея эссе — противопоставление биофилии (любви к жизни, развитию, природе) и некрофилии (тяги к статике, контролю, мертвому) — опирается на концепцию Эриха Фромма, однако Никулинъ творчески перерабатывает её, наполняя конкретным историко-культурным материалом. Автор предлагает читателю смелую и провокационную оптику для взгляда на историю топонимики. Критика «некрофильского» переименования улиц в честь погибших (будь то святые или революционеры) звучит как призыв к возвращению к природным, «живым» истокам языка и памяти. Несмотря на радикальность выводов, текст обладает внутренней логикой и страстной убежденностью, что делает его чтение интеллектуально захватывающим.

     Стилистические достоинства

     Язык произведения заслуживает отдельного упоминания. Никулинъ виртуозно сочетает высокую лексику («Навь», «антиминс», «гоминиды») с разговорной и даже публицистической интонацией. Сноски и комментарии (например, определение топонимии через призму культурной памяти) придают тексту черты научного исследования, не утяжеляя его. Ритмический рисунок прозы напоминает то ли проповедь, то ли манифест — автор не просто размышляет, он возвещает свою истину, требуя от читателя сопереживания и несогласия.

     Заключение

     Эссе «Города некрофилов» — это яркий образец актуальной философской публицистики. Оно не оставляет равнодушным, заставляя спорить, соглашаться или яростно возражать, но в любом случае — думать. Сергей Никулинъ поднимает важнейшие вопросы о связи имени и судьбы, жизни и смерти, природы и цивилизации. Текст, написанный почти два десятилетия назад, не потерял своей остроты и сегодня, а скорее приобрел дополнительную значимость в контексте современных дискуссий о памяти, идентичности и месте человека в мире. Рекомендуется к прочтению всем, кто интересуется философией культуры и неравнодушен к судьбе русского языка и городского пространства.

     14 сентября 2026 г.

_________

     Сноски

     [1]Топонимия — культурно-историческая и духовная память народа. Когда разрушаются архитектурные сооружения, стираются из памяти исторические события, в народной речи сохраняются закрепившиеся от частого повторения названия населенных пунктов, рек, улиц, площадей и т.д. Эти названия, являясь языковым кодом истории, несут в себе информацию. (И. Б. Горланова, кандидат филологических наук, доцент).
     [2] Антиминс — в православии четырёхугольный, из шёлковой или льняной материи, плат со вшитой в него частицей мощей какого-либо православного мученика, лежащий в алтаре на престоле; является необходимой принадлежностью для совершения полной литургии. Одновременно он является также и документом, разрешающим совершение литургии. (Википедия).
     [3] Гоминиды — семейство прямоходящих приматов, включающее людей (Homo sapiens) и их ископаемых предшественников. (Большая российская энциклопедия).
     [4] Колумбарий — место, ниши в стенах, где после кремации устанавливаются урны с прахом.