Глубинка

     Посвящается развалу страны Советов!
При Горбачевской перестройке.
90-е годы 20-го столетия.


Этот край Родины моей — не тот, что на гербе и не тот, что в новостях. А тот, что под ногами, что пахнет скошенной травой и парным молоком, что помнит шаги босых ног и тяжёлые вздохи уставших после работы спин. Это земля моих предков — тех, кто не уходил, не бросал, не продавал. Кто верил, что земля кормит, поит, одевает и хоронит. Где хранится вечная сила в ней! Не в бункерах и не в ракетах — в гумусе, в чернозёме, в той глубине, до которой не достают плуги, но достают корни.

Ибо в недрах полей и лугов там находит обитель в ней жизнь птиц и зверей, и всех живущих миром людей; ибо благочестива наша кормилица. Кормилица, которая не просит, не требует, не угрожает. Она просто даёт. Всё, что может. А мы берём. Или не берём. Или берём, но не благодарим.

Это вечная прародительница наших будущих жизней дней. В мире живущих их детей в положении того житья. На этой вечной бренной земле — во всей сущности века бытия. В глубинке станицы ныне немало проволочек развелось. Меж тем немало их собралось, и видно из этих неурядиц зарядило ряду путниц, и в пору снарядилось. За явью той — бедно ли, худо, богато ли иль туго — и в дорогу нарядилось. Но всё же живёт как чудо. Не умирает, не исчезает, не превращается в пустырь. Живёт.

В бескрайнем родном краю, что по воле полно раздолью, в глухой той глубинке решаются проблемы волынки. С судьбой играют на выживание — в жизни непростой живёт ныне. Что более уже люд немолодой, старческого возраста покорный. Ещё содержит живность и скотину, полно бережёт из рода в род почину. Неприхотливый к тому живёт в нём народ. В общем, полет свой частный огород. Ибо то их завет к себе, ради той жизни на земле. Наша кормилица, матушка земля, вечные её труженики дня. Без неё не могут жить они: ведь в ней кормятся сами и накормят нас с вами. Живучим трудом не земельным, и грядущим по земле своеобразным.

То сегодня в глубинке Родины моей — что опустели сёла в безлюдности, и стало пусто там в селении. Остались лишь одни старики. Да может, у кого ещё и внуки гостят там на побывке. Их мысли всего так далеки. И ещё верят в корни свои старики. Не верят в безысходность, ибо жизнь можно распутать. Трудно порой им в прихоти, что в обиде ворчат над собой, там и сям иссякнут силы порой. Но при встрече с отроками молчат об этом — даже и нет речи.

Старческая мудрость в ране не переступает порока грани. То видно, им это не морока, лишь раны зарастают пеленой, что вернулись их дети домой. Ибо блаженны в той радости, полно чувством их нежности. Улыбается искренне с порога, что достаётся им так дорого. Открыты в жалости малости, исчезли тени изрядной усталости. Лишь во всём суетятся порой, непривычной ситуации непростой. Радуясь, что их дети в радости всё же слетелись на прибавку радетелям своим на побывку. Те радуются — и никак не нарадуются.

Этой встречей долгожданной всё вокруг ожило кругом своим всем тем нутром, как былые в те времена. И радостью своей миром полно. Рады тому, что не забыты они, дабы помнят ещё об них их дети. Для гостей своих долгожданных — дней и ночей ими не спавших. Там ныне им испекут пирогов, истопят баньку из нежных паров, всё как на блюдечке преподнесут. Всё из своих припасов то достанут, всё, что есть из подполов и чуланов. А потом накроют столы из сборов, из самых нежных земных даров, чем подарила им родимая матушка земля.

Устроят свой пир на весь мир, ибо будет полон в радости в том — криком и смехом заполнится дом, что бурлит оно в этот час разом. И им хватает малой малости для жизненной старческой радости. Ибо они рады этой в жизни шалости. Им этого надолго хватает, чтоб их снова не докучало. Радостью чад своих увидеть, своими теми глазами поведать. Знают! Испытывают! Но молчат! Ведь упорно боятся отроков огорчить, в бедах своих ту боль им докучать. И лишь желают с ними провести остаток дней — с детьми в памяти унести. Хотя бы часок, хотя бы денёк другой.

И главное им тот факт понять: и ближе к себе его принять — что они так важны, детям своим ещё нужны. Ибо не могут жить без них, без старцев своих. Идут у них разговоры и речи, их сердца полны горести. В расставанье наворачивают слёзы, что разъедутся их гости дорогие. И снова останутся они одни. Как мечты той новой встречи — уже ждут как вечности.

Этот край Родины моей. Он не исчезнет, пока живы те, кто помнит вкус земли, кто умеет растить хлеб, кто не променял тишину полей на городской гул. Но время идёт. Старики уходят. А молодые не возвращаются. И сёла пустеют. И земля зарастает бурьяном. И кормилица матушка плачет тихо по ночам. И никто не слышит её слёз. Никто, кроме ветра. И тех, кто ещё помнит. Кто ещё верит. Кто ещё надеется, что однажды дети вернутся. Не на побывку — навсегда. И тогда — оживёт корень, зацветёт сад, засмеются внуки, и старики наконец выдохнут. И скажут: «Ну вот, дождались». И земля вздохнёт. И Родина — не куда-то там, далёкая и ненужная, а здесь, под ногами, тёплая, живая, наша. Спасибо тем, кто держится. Кто не сдаётся. Кто поливает огород, топит баню, печёт пироги и ждёт. Ждёт, как вечности. И верит, что дождётся. И мы должны оправдать эту веру. Хотя бы тем, что не забудем. Хотя бы тем, что приедем. Хотя бы тем, что вспомним — этот край Родины моей. И наша в нём земля. И наша в нём кровь. И наша в нём жизнь. Не вчерашняя — сегодняшняя. И завтрашняя. Если захотим. А захотим ли? Вопрос. На который старики не отвечают. Они только ждут. И молчат. И улыбаются с порога. И это молчание — громче любых слов. Слышите? Слышите, как земля дышит? Это она ждёт. Нас. Своих детей. Когда-нибудь. Мы вернёмся. Обязательно. Правда? Правда. Обещаю. За тех, кто не может больше ждать. За тех, кто дождался. За тех, кто не дождётся...

Этот край Родины моей,
Это земля моих предков.
Где хранится вечная сила в ней!
Ибо в недрах полей и лугов.

Там находит обитель в ней;
Жизнь птиц и зверей,
И всех живущих миром людей;
Ибо благочестива наша кормилица.

Это вечная прародительница;
Наших будущих жизни дней.
В мире живущих их детей.
В положении того житья.

На этой вечной бренной земле;
Во всей сущности века бытия.
В глубинки станицы ныне
Немало проволочек развелось.

Меж тем немало их собралось;
И видно из этих неурядиц,
Зарядило ряду путниц,
И в пору снарядилось.

За явью той бедно ли худо,
Богато ли иль туго;
И в дорогу нарядилось;
Но все же живет как чудо.


В бескрайнем родном краю;
Что по воли полно раздолью.
В глухой в той глубинки,
Решаются проблемы волынки.

С судьбой играют на выживание,
В жизни непростой живет ныне.
Что более уже люд немолодой,
Старческого возраста покорный.

Еще содержит живность и скотину,
Полно бережет из рода в род почину.
Неприхотливый к тому живет в нем народ,
В общем, полют свой частный огород.

Ибо то их завет к себе,
Ради той жизни на земле.
Наша кормилица Матушка земля.
Вечные ее труженики дня.

Без нее не могут жить они:
Ведь в нем кормятся сами,
И накормят нас с вами.
Живучим трудом не земельным,

И грядущим по земле своеобразным.
То сегодня в глубинки Родины моей!
Что опустели села в безлюдности,
И стало пусто там в селении.

Остались лишь одни старики.
Да может, у кого еще и внуки;
Гостят там на побывки.
Их мысли всего так далеки.

И еще верят в корни свои старики.
Не верят в безысходность,
Ибо жизнь можно распутать.
Трудно порой им в прихоти,

Что в обиде ворчат над собой,
Там и сям иссякнут силы порой,
Но при встрече с отроками
Молчат об этом даже и нет речи.

Старческая мудрость в ране,
Не переступает порока грани.
То видно им это не морока,
Лишь раны зарастают пеленой,
Что вернулись их дети домой.

Ибо блаженны в той радости,
Полно чувством их нежности.
Улыбается искренне с порога,
Что достается им так дорога.

Открыты в жалости малости,
Исчезли тени изрядной усталости.
Лишь во всем суетятся порой,
Непривычной ситуации непростой.

Радуясь, что их дети в радости,
Все же слетелись на прибавку
Радетелям своим на побывку;
Те радуются и никак не радуются.

Этой встречей долгожданной;
Все вокруг ожило кругом;
Своим всем тем нутром;
Как былые в те времена.

И радостью своей миром полно.
Рады тому, что не забыты они,
Дабы помнят еще об них их дети.
Для гостей своих долгожданных.

И дней и ночей ими не спавших.
Там ныне им испекут пирогов,
Истопят баньку из нежных паров;
Все как на блюдечке преподнесут.

Все из своих припасов то достанут,
Все, что есть из подполов и чуланов.
А потом накроют столы из сборов,
Из самых нежных земных даров.

Чем подарила им Родимая матушка земля!
Устроят свой пир на весь мир,
Ибо будет полон в радости в том;
Криком и смеха заполнится дом.

Что бурлит оно в этот час разом.
И им хватает малой малости,
Для жизненной старческой радости,
Ибо они рады этой в жизни шалости.

Им этого надолго хватает,
Чтоб их снова не докучает.
Радостью чад своих увидеть,
Своими теми глазами поведать.

Знают! Испытывают! Но молчат!
Ведь упорно боятся отроков огорчить,
В бедах своих ту боль им докучать.
И лишь желают с ними провести.

Остаток дней с детьми в памяти унести,
Хотя бы часок, хотя бы денек другой.
И главное им тот факт понять:
И ближе к себе его принять.

Что они так важны,
Детям своим еще нужны.
Ибо не могут жить без них,
Без старцев своих.

Идет у них разговоры и речи,
Их сердца полны горести.
В расставание наворачивают слезы,
Что разъедутся их гости дорогие.

И снова останутся они одни.
Как мечты той новой встречи,
Уже ждут как вечности.

06.17 г.