Откроет нам двери сущность мира сего

**СУЩНОСТЬ МИРА СЕГО**

*Повесть*

---

**Часть первая. Полынь**

Иван Петрович сидел на крыльце, смотрел на заросший бурьяном огород. Когда-то здесь было поле, чистое, ухоженное. Теперь — полынь и чертополох. Он не убирал их. Они напоминали ему о времени, о том, что всё уходит, зарастает, забывается.

Он был старым, за семьдесят. Прожил жизнь, видел разное — и голод, и достаток, и перемены, которые приносило время. Он помнил, как в молодости строили завод, как работали от зари до зари, как верили, что строят будущее. А теперь завод закрыт, стены облупились, и ветер гуляет по пустым цехам.

— Откроет нам двери сущность мира сего, — сказал он вслух. — Как полынь травой смоет дороги судьбы.

Он знал, что жизнь не стоит на месте. Что приходят новые времена, новые люди, новые порядки. Но что-то в этом было неправильное. Как будто они потеряли что-то важное на этом пути.

Он вспоминал свою мать. Она часто говорила: «Сынок, береги то, что имеешь. Не гоняйся за ветром. Завтра будет день, и он даст тебе всё, что тебе нужно». Он не понимал тогда. А теперь — понимал. Время — оно как полынь. Горькое, но очищающее.

Он встал, прошёл по двору, подошёл к старой липе. Её посадил его отец. Она стояла здесь больше ста лет. Выдержала всё — и войну, и засуху, и метели. Он прикоснулся к её коре, и она была тёплой, живой.

— Ты помнишь, — сказал он. — Ты помнишь всё. А мы забываем. Нам кажется, что мы строим новое, а мы просто пересыпаем старое.

---

**Часть вторая. Осколки**

Он пошёл в дом, достал из сундука старые альбомы. Фотографии пожелтели, края обтрепались. На них — люди, которых уже нет. Улыбаются, стоят у тех же домов, держат в руках детей. Всё такое же, как теперь. Только лица другие.

— За давностью лет срыты в нём силуэты, — прошептал он. — Где плывут через тени сплетений забытой истории вереницы.

Он вспомнил, как перестраивали село. Как ломали старые дома, строили новые. Как люди радовались переменам, но потом приходили и говорили: «А всё-таки в старых домах было уютнее». Он слышал это от отца, от соседей, от своих детей.

Он думал о том, что история — она не гладкая. В ней есть пробелы и дыры. Люди их латают, как могут, перешивают на свой лад. Но что-то всегда остаётся недосказанным.

— Шьём и латаем, — сказал он. — Пробелы с дырами метаем. Новое и старое вместе круша. Всем роям историю роем.

Он вспомнил, как его друг, историк, говорил: «Иван, мы не учимся на ошибках. Мы повторяем их, как заезженную пластинку. И каждый раз думаем, что придумали что-то новое».

Он закрыл альбом, положил на стол. Внутри было горько и пусто. Как будто он держал в руках осколки чего-то, что было когда-то целым.

---

**Часть третья. Перемены**

Он смотрел на то, что происходило вокруг. Новые магазины, новые машины, новые люди. Но внутри этого блеска он видел старую пустоту. Богатые становились богаче, бедные — беднее. И никто не знал, как это остановить.

— Что же не хватало нам в пору, — думал он. — Теперь мы в голоде и в холоде свор.

Он вспомнил годы застоя. Тогда тоже было трудно, но люди держались вместе. Помогали друг другу. Сейчас — каждый за себя. И в этой гонке они потеряли что-то важное.

Он вышел на улицу. Дети бегали по дороге, смеялись. Он смотрел на них и думал: «Они не знают того, что знаем мы. Они считают, что это — норма. Что так было всегда».

Он сел на лавку, закурил. Ветер нёс запах полыни.

— И что же не хватало нам в пору, — сказал он. — Теперь мы в голоде и в холоде свор.

Он знал — он не может изменить всё. Но он может рассказать. Может оставить свой след. Хотя бы в памяти тех, кто его услышит.

---

**Эпилог. След**

Он умер через год. Его не стало, но его дом стоял. На крыльце, под пологом старой липы, лежала его тетрадь. Та, в которую он записывал свои мысли.

Люди, которые нашли её, читали, молчали. Кто-то плакал, кто-то думал. А кто-то просто уходил, унося в себе его слова.

В тетради было написано:

«Мы живём в мире, который не прост. В нём смешались и правда, и ложь, и надежда, и отчаяние. Но главное — помнить, кто мы есть. Помнить, что мы часть этой земли, этой истории, этой сущности. И пока мы помним — мы живы».

И в этом было всё. Его жизнь. Его боль. Его надежда.


Откроет нам двери сущность мира сего,
Как полынь травой смоет дороги судьбы.
За давностью лет срыты в нем силуэты.

Где плывут через тени сплетений
Забытой истории вереницы.
Что заросли истоки в ней,
Бурьяном вековым у темницы.

Что за дивное чтиво,
Пышет пакостью оно.
Рьяно пышет,
Новым ладом ее дышит!

Все смешалось в нем в крови,
Не подымешь брови до зари!
Быль иль небыль пылью заросло.

Шьем и латаем,
Пробелы с дырами метаем,
Новое и старое вместе круша,
Всем роям историю роем.

В новой истории в свалки,
Слетаются галки с палки.
Слюни со слезами вместе глотаем,
Так как к нам летят свои же нагайки.

Из вековой истории осколки,
За что мы себя растоптали,
Не зароптали, в чувствах все затоптали.

Как нам понять, куда они нас приведут,
С таким разгромом судьбы заведут.
Средь белого дня, словно гром полеты;
Были сыты и обуты, в уюте одеты.

И что же не хватало нам в пору,
Теперь мы в голоде и в холоде свор.
И обуты в пору на босую ногу,
Ибо товару полон казенный двор.

Ничего, что он застоялый,
Хвала властям и гостям,
Что помогли нам!
Власть новою в нем создать,
Ибо сказали они признавать:
Берите, сколько можете взять.
Ибо во временах застоя
Было их так мало, что не всем хватало.

Но хватало и для одежки, и более того.
Видно, все забыли и ибо хотели все забыть.
Застылый был период, нам говорят!
А ныне товару прямо завались подряд.

Но снова есть проблема одна,
Не купишь все подряд, говорят.
Нет навару с того базару, твердят.

Вот и делят меж собой его,
Всю страну олигархи и мы,
По кусочкам лакомого пирога,
Не щадя живота свои, а тем паче чужим,
Мы не нужны, нам говорят.

Им бы при той власти блинов не объесться,
Чтоб потом меж собой не строить козни.
И делить ослов, что шлют порой нам послов.
Что-то, видно, я в политику окунулся:

А впрочем, все в мире неразделимо,
В сущности мира, посему всему
Быть оно тоже должно…