Притча о падении

В паутине памяти моей (где соль времён на раны льётся) блуждают тени прежних дней, как узники в темнице бьются. Не о стену, не о решётки, друг о друга, о память, о стыд. Бьются и не могут вырваться, потому что паутина крепка, а соль не лечит, только жжёт.

О, морали кривые пути! Больнее бича ременного, когда заставляют идти по следу правды показного. Не по своей дороге, не по совести, не по сердцу — по тому, который нарисовали в учебниках, в новостях, в лозунгах. И если свернёшь — бьют. Не больно, но стыдно. Так стыдно, что легче было бы снести удар.

Пасть — не страшно. Страшно — встать, когда весь мир кричит «Останься!» Останься в грязи, в паутине, в этой кривой морали. Не пытайся. Не рискуй. Не высовывайся. Когда в глазах мерцает мать, а в горле — пепел покаянья, за то, что не оправдал, не смог, не захотел быть таким, как все.

Топят в грязи — не утонуть, но хуже тины болотной — когда уже не различить: ты жертва или тот же злотник. Жертва обстоятельств или соучастник? Тот, кого топят, или тот, кто топит, но не замечает этого? Грань стирается. Паутина опутывает всех. И соль жжёт одинаково.

Низкие те, кто у твоих ног торжествует над падшим братом. Не видя, что сам — как порог, что вытерли тем же закатом. Порог, по которому ходят, который не замечают, который стирается от тысяч ног. И закат одинаков для всех — и для падших, и для торжествующих. Но торжествующие не видят. Или не хотят видеть.

И только ветер в вышине (тот, что гуляет над болотами) шепчет нам: «Встань! Ведь всякий день — новый суд перед собой и Богом». Не перед соседями, не перед начальством, не перед телевизором. Перед собой. И Богом. Который, может быть, не такой, как в церквях и учебниках. Который — внутри. И который видит. И ждёт, когда мы перестанем бояться встать. И начать сначала. Не с нуля, с пепла. Не в чистом поле, в паутине, где соль на раны льётся. Но встать. Сделать шаг. И ещё один. И тогда — может быть — паутина порвётся. И соль перестанет жечь. И мы поймём, что пасть — не страшно. И встать — не страшно. Страшно — не пытаться. Не верить. Не надеяться. А мы — верим. Надеемся. И встаём. Несмотря на крики «останься». Несмотря на пепел в горле. Несмотря на ветер, который шепчет, но не кричит. Мы встаём. Потому что мы — люди. Не узники. Не жертвы. Не злотники. Люди. Которые могут ошибаться, падать, путать дороги. Но которые могут и встать. И пойти. По-настоящему. Не по показному следу, не по кривой морали, не по чужому приказу. По своей. Единственной. Которая, может быть, и есть тот самый суд перед собой и Богом. И мы его выдержим. Потому что уже выдерживали. И выдержим снова.

[Часть 1]
В паутине памяти моей
(Где соль времён на раны льётся)
Блуждают тени прежних дней,
Как узники в темнице бьются.

[Часть 2]
О, морали кривые пути!
Больнее бича ременного,
Когда заставляют идти
По следу правды показного.

[Припев]
Пасть - не страшно. Страшно - встать,
Когда весь мир кричит "Останься!"
Когда в глазах мерцает мать,
А в горле - пепел покаянья.

[Часть 3]
Топят в грязи - не утонуть,
Но хуже тины болотной -
Когда уже не различить:
Ты жертва или тот же злотник.

[Часть 4]
Низкие те, кто у твоих ног
Торжествует над падшим братом.
Не видя, что сам - как порог,
Что вытерли тем же закатом.

[Финал]
И только ветер в вышине
(Тот, что гуляет над болотами)
Шепчет нам: "Встань! Ведь всякий день -
Новый суд перед собой и Богом".