Жил да был

Жил да был — так начинаются все самые важные истории, те, что рассказывают у костра, в долгие зимние вечера, когда за окном вьюга, а в печи потрескивают дрова. В мире соплеменник — не царь, не герой, не пророк, а просто свой. Тот, кто говорит на одном с тобой языке, кто знает твои печали и радости, потому что они — его печали и радости тоже. Наш с вами современник — живший тогда, когда живём мы, дышавший тем же воздухом, смотревший на те же звёзды. В мире этом жил не тужил — не значит, что не знал бед. Значит — не сдавался им.

Жизни, мира привратник — тот, кто стоит у входа и впускает, или не впускает, или просто смотрит, кто идёт. Дней суровых избранник — не избранник по праву рождения, а избранник обстоятельствами, которые его не сломали. В любви, милости странник — странник, потому что нигде не задерживался надолго, но везде оставлял частицу сердца. В бескорыстии всем соратник — помогал не за плату, не за похвалу, а потому что иначе не мог.

Много иль мало по миру хаживал — кто сочтёт его шаги? Кто измерит его дороги? Мало иль много всего там повидал — и горе, и счастье, и красоту, и уродство, и то, что не влезает ни в какие описания. И людям эту историю им излагал — не учил, не поучал, а просто рассказывал. Чудеса мира сказаниями передавал — так, что слушатель сам начинал в них верить, потому что в голосе рассказчика была правда.

Красноречием богатство чувство придавал — слова не были пустыми, за каждым стояло пережитое. Сладострастиям душу изматывал — боролся с тем, что тянет вниз, что затуманивает разум. В приданиях к величию мира призывал — не к личному величию, а к тому, чтобы ощутить себя частью чего-то огромного, вселенского. Словно клубок нитей потихоньку разматывал — брал самую запутанную судьбу и находил её начало, её первый узелок.

Грез, раздумий безутешностью заворожил — заставлял думать о том, о чём думать и больно, и сладко. Всё внутри, как комам, сворачивал — сжимал в тугой узел, чтобы потом разорвать или развязать. Словно осиное гнездо всполошил — поднял то, что спало, разбудил то, что дремало. А затем враз и опустошил — после такого рассказа не остаётся ничего, кроме тишины и чувства, что ты только что прожил чужую жизнь как свою.

И я там был, мед, пиво пил — древняя присказка, знак того, что рассказчик сам был участником, сам видел, сам слышал. По губам текло, но в рот не попало — самое главное ускользнуло, как вода сквозь пальцы, как истина, которую чувствуешь, но не можешь удержать. Сердце колотило, голову вскружило — вот она, настоящая цена хорошей истории: ты уже не свой, ты уже там, внутри. Страстно выло, по жилкам плыло — не просто услышал, а пропустил через себя, через кровь, через каждую клетку.

Жил да был. И жив до сих пор. Потому что истории не умирают. А те, кто их рассказывает, — бессмертны. Даже когда мед не попадает в рот. Даже когда по губам течёт, а в горле — ком. Ком из тех самых нитей, которые он разматывал. И мы теперь — часть этого клубка. Его часть. Наша часть. Общая история, которую не переписать, не стереть, не забыть. Жил да был. И есть. И будет.

Жил да был;
В мире соплеменник.
Наш с вами современник;
В мире этом жил не тужил…

Жизни, мира привратник;
Дней суровых избранник;
В любви, милости странник;
В бескорыстии всем соратник.

Много иль мало по миру хаживал;
Мало иль много всего там повидал;
И людям эту историю им излагал;
Чудеса мира сказаниями передавал.

Красноречием богатство чувство придавал;
Сладострастиям душу изматывал;
В приданиях к величию мира призывал;
Словно клубок нитей потихоньку разматывал.

Грез, раздумий безутешностью заворожил;
Все внутри, как комам, сворачивал;
Словно осиное гнездо всполошил;
А затем враз и опустошил.

И я там был, мед, пиво пил;
По губам текло, но в рот не попало;
Сердце колотило, голову вскружило;
Страстно выло, по жилкам плыло.