Вечерний псалом усталого странника

Всё глубже ночь. Не просто позже, а именно глубже — как вода, в которую погружаешься с головой. Всё тише в мире этом — затихают шаги, затихают голоса, затихает даже ветер, словно он тоже решил отдохнуть. Веки, как свинец, смыкают очи — тяжело, неумолимо, с чувством выполненного долга. Что головушка, полная сомнений, клонится к кадушке, к дреме ночной? Кадушка — не просто предмет, а символ простоты, возвращения к корням, к тому до-мысленному состоянию, где не надо ничего решать. Только спать.

Разум, как свеча, гаснет — не взрывом, не хлопком, а плавно, устало. Фитиль догорает, воск стекает, и вот — и вот уже ничего не болит, не колет, не требует ответа. Белое покрывало нисходит росами — не одеяло, не простыня, а именно покрывало, сотканное из утренней влаги, из тумана, из того, что падает на землю, когда никто не видит. Я в силах мощи, в сладостном покое — странное сочетание: сила и покой. Обычно они не дружат. Но ночью — дружат. Утону в снах до первых петухов — не засну, а именно утону, добровольно, сладко, без попытки выплыть.

А утром — жизнь, как рай, начнётся снова! Не продолжается, не длится, а именно начинается заново. С чистого листа. С нуля. Открою очи — и увижу в зорях, как белизна, что ночь мне подарила, в рассветных силах станет половодьем. Белизна ночи — это не цвет, это состояние. Пустота, которая готова наполниться. А половодье — это когда берега не держат, когда всё течёт, разливается, охватывает новые пространства. Так и утро: оно не входит в тебя — оно заливает тебя с головой.

Где в мощи крепкой сомкнулись веки, там в тёмной ночи — покой безвольный. Безвольный — самый ценный. Тот, где ты не управляешь, где тебя ведут, где ты плывёшь по течению снов, не сопротивляясь. Но после снов, на восходе алом, сердце ударит, как молот в наковальне. Не как будильник — как молот. Гулко, размашисто, с вызовом всему космосу: «Я жив! Я бодрствую! Я готов!»

От сна к свету, от зори до заката, я буду пить её лучи, как мёд. Не просто греться, не просто видеть — пить. Впитывать. Через кожу, через глаза, через каждую пору. Лучи — сладкие, густые, как мёд из липового цвета. Уже не падает головушка к кадушке, к этой тёмной утробе. Утроба ночи приняла, переварила, отпустила. Головушка теперь смотрит вперёд, туда, где небо розовеет.

О, день грядущий! Я иду навстречу, как паломник к золотым вратам. Паломник не обут, не сыт, не защищён. Но он идёт. Потому что вера — сильнее комфорта. Дай мне сил, дай огня, дай ветра — не для подвига, не для славы, а чтобы просто дойти. Освети мой путь, как в старых псалмах! В псалмах свет всегда приходит вовремя. Всегда. Даже когда кажется, что уже не придёт.

И вот — рассвет. И ты — на пороге дня. Головушка не клонится, сердце бьёт молотом, лучи текут, как мёд. Всё глубже ночь осталась позади. Впереди — день. Который ты заслужил тем, что просто дожил до утра. И не просто дожил — а вышел навстречу. Сам. Без провожатых. Без фонаря. Со старыми псалмами в голове. И этого достаточно.

Всё глубже ночь.
Всё тише в мире этом. 
Веки, как свинец, смыкают очи. 
Что головушка, полная сомнений, 
Клонится к кадушке, к дреме ночной? 

Разум, как свеча, гаснет — и вот 
Белое покрывало нисходит росами. 
Я в силах мощи, в сладостном покое, 
Утону в снах до первых петухов. 

А утром — жизнь, как рай, начнётся снова! 
Открою очи — и увижу в зорях 
Как белизна, что ночь мне подарила, 
В рассветных силах станет половодьем. 

Где в мощи крепкой сомкнулись веки, 
Там в тёмной ночи — покой безвольный. 
Но после снов, на восходе алом, 
Сердце ударит, как молот в наковальне. 

От сна к свету, от зори до заката, 
Я буду пить её лучи, как мёд. 
Уже не падает головушка 
К кадушке, к этой тёмной утробе. 

О, день грядущий! Я иду навстречу, 
Как паломник к золотым вратам. 
Дай мне сил, дай огня, дай ветра — 
Освети мой путь, как в старых псалмах!