Машка, Лерка и Художник

Минску 80-х
---------------------------------------------
Видели ли вы как Машка Карпова,  худая, художественно лохматая еврейка, единственная девочка из скульпторов, в испачканной в гипс короткой майке, обнажающей смуглый живот, в  рваных джинсах Левис, катается на роликовых коньках   В Машке росту метр семдесят два, плюс ролики. На скорости 20/км в час гоняет по коридорам Театрально-Художественного института прекрасная дива, рискуя ушибить зазевавшегося профессора.
Многие бы хотели Машку трахнуть, а она не дает, удирает на своих роликах.  У Машки  длинные, сильные ноги. Все знают, что Машка – динамистка. А Лерка, так наоборот.
У Лерки красивая маленькая головка и нежное холеное тело. Круглые крепкие сиски с бордовыми сосками. Попа у Лерки - античная. Все беленькое, чистенькое новенькое. Стрижется она коротко. Гендерная игра.  Многие так и попались: «кто это – мальчик или девочка?» и при  приближении, разглядев в ней экзотически красивую молодую кареглазую деву, пленились.
Лерка поддерживает образ – разговаривает баском, носит брюки, курит сигареты без фильтра, филологически изыскано ругается матом. Сложные девиации вызывает эта дева, у тайком разглядывающих ее в общественном транспорте, зрелых состоятельных мужчин.
    Красивые мальчики из хороших еврейских семей звонят по телефону, объясняются в любви, зовут замуж. Лерка говорит, зачем на мне жениться, я тебе и так дам...
Замуж, назло всем выбрала себе нищего гойского пацана из Речицы, художника.
Тихий, умный беларуский мальчик из крестьянской семьи. Повезло: попал в руки хорошему учителю рисования, директору школы. Если имя у преподавателя еще куда ни шло – Ефим, то отчество Израилевич.  В самом антисемитском  1967 году уволен из школы,   изгнан из столицы.  Через несколько лет,  когда уже немного улеглось,  и друзья из Минска сообщили, что можно вернуться и полностью восстановиться, потому что только сейчас эти жлобы поняли, какого потеряли педагога, отказался. Остался директором восьмилетки. Увидел способного мальчишку, обрадовался, сразу же стал его учить по своей методе; через год отправил в Минск по специальной государственной программе, в интернат для талантливых детей. Мальчик закончил училище с золотой медалью, поступил в театрально-художественый на станковое. Помощи из дома нет, самим бы кто помог.  Живет на одну стипендию.
Минская Театралка, несмотря на мрачное советское время, которое наступило после восьмидесятого года,  и казалось конца этому времени не будет, один из самых вольнодумных вузов. Царскосельский лицей.
Юноши - первый курс, все гении, у всех бороды.  Где еще, в каком институте в восьмидесятые годы было так, чтобы студенты могли носить бороды и длинные волосы.
Конечно, в этот театрально-художественный, как во всякое место, где нужны таланты, набилось полно евреев, половинок, четвертинок. Уже почти все они в пятой графе  русские, украинцы, беларусы. Выдают их  бороды. У еврейских детей бороды к восемнадцати годам - густые черные, рыжие. А у нашего хлопчика светленькая реденькая, как у Алеши Карамазова,  бородка.
Точек в те годы, где минская художественная молодежь тусовалась, было немного: Троицкое, Ромашка, Реченька, подвал возле гума – "Гадюшник".  Художник зашел с улицы  погреться, у него даже на кофе не было денег. У Шумея в Тройке на втором этаже, от устройства с горячим песком для варки кофе, по всему залу расходится тепло. На самом козырном месте в углу у стойки сидела красивая, как немецкая кукла, Лерка. У Лерки был выдуманный день рождения.  Компания человек восемь-десять. Кофе, шоколадные конфеты, бутылка коньяка. Кто-то ходил к Шумею в подвал, где стояли мертвые поварские машины, курить анашу. Попросили Шумея закрыться с улицы, но тот стал протестовать. Мне, мол, поднос бутербродов нужно продать.  Хотите закрыться с улицы, купите у меня все бутерброды. Бутербродоы с московской особой колбасой – рубль штука. Взяли у Шумея тарелку на всех, но бутерброды никто не ел.  Дверь так и осталась открытой. Через эту дверь пришла Леркина настоящая любовь. Заглянул с улицы худой замерзший, с какой-то школьной папочкой в руках, наш художник, увидел бутерброды на столе, не удержался и спросил:
- Можно я возьму один?
Ему обрадовались, отдали всю тарелку и налили кофе.
В Тройке его любили. За добрый нрав, скромность, талант и, непонятно откуда взявшееся, юдофильство. Когда у него в шутку или  всерьез спрашивали, почему у тебя в друзьях только одни жиды, он разводил руками и простодушной улыбкой  отвечал: «Не знаю, так получается».
Кто-то из наших, увидев его девятого мая на яме, подарил большой красивый раскладной еврейский календарь.
Пораженный мрачной красотой еврейского письма, он стал копировать и рисовать еврейские буквы, походу выучил ивритский алфавит, принялся рисовать странные, картинки, сюжеты городской молодежной  жизни в графике письменного иврита.
Кто-то попросил:
«Покажи что там у тебя новенького»
Художник развязал папку с работами. Рабинович принялся разглядывать и увидел на рисунке схваченную и частично поглощенную, самой уже ставшую еврейской буквой Алеф, голую Машку Карпову на роликовых коньках. Захотел купить.
Когда все разошлись, то остались сидеть за последним столиком только Лерка с художником и Шумей. Шумей - бармен сидел с другой стороны прилавка на низком стульчике, так что его не было видно. Что-то у Шумея было неладно в семье, ему не хотелось идти домой, он готов был сидеть пока есть посетители, хоть всю ночь. Он сделал Лерке и художнику еще по чашке турецкого, из своих собственных зерен, съел последний бутерброд и, прислонившись к сделаной под дизайн тюремного дворика стене, курил сигарету. Где-то вдали, издавая жалобные звуки, проехала скорая помощь.
Лерка спросила у художника:
"А можешь меня, как Машку Карпову, голой нарисовать?"...