Рассердиться или разгневаться - в чем разница?

Существует ли разница в словах ‘рассердиться’ и ‘разгневаться’, и как с этим связаны “семьдесят толковников”?

Полагаю, что многих из нас введет в ступор просьба какого-нибудь иностранца объяснить ему разницу в словах ‘рассердиться’ и ‘разгневаться’. По здравому рассуждению, разница должна быть, коль скоро в русском языке издревле присутствуют оба глагола. Однако жизненный опыт и речевая практика упрямо нам твердят об обратном: слова полностью взаимозаменяемы – хочешь, скажи, что кто-то ‘рассердился’, а можно говорить ‘разгневался’. А так ли это на самом деле, и что же нам ответить пытливому иностранцу? Попробуем разобраться…

Первое, что приходит на ум, это желание поставить знак равенства в словах и успокоиться на том, что противопоставления в них нет, и термины воспринимаются семантически идентичными, однако это далеко не так. Во-первых, для слова ‘рассердиться’ основанием является существительное ‘сердце’ – видимо внутренний источник и ресурс для этого чувства: сделать что-то "в сердцах". В глаголе ‘разгневаться’ – это ‘гнев’, соответственно. Понятно, что перед нами два принципиально разных понятия! Во-вторых, с точки зрения нормы русского языка, сердце может вспыхнуть гневом, а гнев осерчать никак не может, что обнаруживает в словах серьезные семантические различия и даже противопоставление.

Обратимся к истории появления этих слов в русской (славянской) литературе. Оба славянских глагола ‘сердить’ и ‘гневить’ встречаются еще в церковнославянских текстах в самых ранних переводах с греческого языка. Для перевода греческого [thym'os] и его производных в славянском языке нашлось соответствие с ‘сердиться’, а для [org'e:] – ‘гневаться’. И как это чаще всего случалось в переводческой практике, после созданного прецедента слово начинает насыщаться новыми значениями из другого языка, а контекст его употребления либо расширяется, либо сужается под влиянием иностранного первоисточника. Однако с этими нашими словами оказалось не так все просто и ясно!

Оказывается, уже очень-очень рано во многих греческих текстах эти термины почти полностью отождествлялись. На самом деле, уже сами греки в своём большинстве не чувствовали разницы и могли свободно замещать одно слово другим. Более того, в греческой Библии эти две основы образовали идиоматическую связку, превратившись в неизвестные до того момента формулы с туманным содержанием: [o thym'os te:s org'e:s] или [o:rg'isthe: o thym'os]. Так возникла весьма художественная, но не менее сложная для понимания идиоматика: “рассердиться гневом” или “разгневаться сердцем”. Если уже в греческом языке мы наблюдаем такие сложности, то как же тогда требовать порядка от славянских переводчиков?! Следуя уже существующей путанице и неразберихе, толмачи привнесли сюда еще и свою, тиражируя уникальные по своей бессмысленности выражения: "разгн'евася ярость твоя" (Пс.73,1) или "гнев ярости твое'я" (Исх.32,12)

Всему виною древнееврейская библейская идиома [vichar-af] и ее многочисленные формульные варианты, которые, если учитывать всю образность архаической метафоричности, могли бы дословно переводиться как “воспламениться и угрожающе сопеть”, что по сути означало не более, чем просто ‘разгневаться’. В русском есть похожий фразеологизм: "глаза налились кровью". Если бы кто-то собрался перевести этот фразеологизм, то точно не стал бы делать к этой метафоре подстрочного перевода, если бы желал, конечно, остаться понятым. Но переводчики Священного писания, сначала александрийские, а затем и славянские, упрямо следовали букве, иногда даже в ущерб смыслу и содержанию, а тем самым привели к уникальной ситуации – созданию абсолютно новых лексем и лексических оборотов в языке. Некоторые формулы благополучно прижились, а некоторым так и не нашлось места в языковой традиции, и они рано или поздно исчезли.

Обращаясь к истории греческого существительного [thym'os], мы видим, что оно встречается уже у Гомера и указывает косвенно на сердце как источник сильного глубокого чувства и разнообразных эмоций: от самых позитивных – ‘воля’, ‘стремление’, ‘мужество’, до однозначно негативных, типа ‘злость’, ‘ненависть’ и ‘раздражение’. Постепенно перевес сложился в пользу негативных значений. В эпоху, когда на славянский язык переводились Евангелие, Библия и некоторые богослужебные книги это греческое существительное и производные от него слова уже почти не встречались в другом контексте кроме как в негативном со значениями ‘злость’ и ‘ненависть’. Справедливости ради нужно сказать, что славянские толмачи подозревали в греческом нечто большее, чем просто ‘злость’ или ‘ярость’ – об этом свидетельствует безошибочная трактовка [en-th'yme:ma] как ‘помысел’, что говорит в пользу их осведомленности.

В связи с этим исключительно удачным кажется соответствие, которое подобрали славянские переводчики к греческому глаголу [thym'o:no:] – ‘сердиться’. В этом нет ничего удивительного: у слов ‘сердце’, ‘средний’ и ‘середина’ общий корень, а в древнерусском языке под сердцем понимались еще и ‘душа’, ‘дух’ или даже ‘мысль’. Это же значение (или только намек на него) до сих пор сохранилось в выражениях: “друг сердечный”, “дела сердечные” и т.д. Иначе говоря, и в греческом, и в русском глаголе источником мощного чувства становится человеческое сердце, которое воспринималось колыбелью душевно-эмоциональных переживаний – 'центром, серединой, сердцевиной' человеческой жизни! По сути, современный человек продолжает транслировать в языке ту же мировоззренческую позицию: “сердце радуется”, “сердце ноет”, “на сердце злоба”, "чую сердцем" и т.д.

И все-таки в русском языке значения глаголов ‘рассердиться’ и ‘разгневаться’ сформировались не под влиянием Гомера или Платона, а больше в связи с переводами Священного Писания и его толкований, а это значит, что сначала на греческую терминологию, а затем и на русскую оказало сильнейшее влияние мировоззрение тех самых александрийских иудеев эллинистической эпохи, которые воссоздали свод библейских текстов, но не на языке подлинника, а в греческом переводе – так называемый перевод ‘семидесяти толковников’ или “Септуагинта”.

Как повлияла Библия и богословские трактаты на греческий контекст [thym'os] и [org'e:], мы уже немного рассказали – произошла существенная десемантизация с потерей многих исконных значений.

Теперь попробуем ответить на главный вопрос: чем же отличаются между собой русские (славянские) глаголы ‘сердиться’ и ‘гневаться’?

Для древнееврейского существительного [af] – ‘нос, морда’ подобрали греческий термин [thym'os] – cудя по всему, греческое и еврейское понятия имеют общие точки соприкосновения через психосоматические функции человеческого организма: дышать, чувствовать и т.д, что подкупило переводчиков. К этой второй связке подключилось и славянское ‘сердиться’.

Древнееврейский [char'ah], дословно понимаемый в современном русском языке как ‘воспламеняться’, ‘разжигаться’ или ‘вспыхнуть’, чаще всего переводился через греческое существительное [org'e:] и его производными – эту связку наши толмачи подкрепили славянским (русским) ‘гнев’.

Вероятнее всего, греческое [org'e:] в среде грекоязычной иудейской диаспоры понималось как некоторое состояние повышенной температуры, жара или воспаления. Собственно говоря, в этом нет ничего удивительного, поскольку этот термин находится в самом близком родстве с древнегреческим глаголом [org'ao:], от которого произошло известное во всех языках ‘оргазм’. Вряд ли александрийские иудеи знали глубоко греческую этимологию, но в данном случае они оказались очень близки к истине.

Таким образом, состояние ‘жара и воспаления’ полностью соответствовало представлениям иудеев и о гневе, особенно божественном. Почти всякое божественное откровение в их архаической литературе сопровождалось огнем, дымом, горением, курением и тлением всего того земного, что могло свидетельствовать о присутствии Яхве. Неслучайны, в связи с этим, и мотивы дымящейся, окутанной пеплом горы, горящей купины, сожженной земли и т.д. Когда говорил Яхве, то людям слышались раскаты грома, когда горела земля, города и народы-отступники, населяющие их – все знали, что это Яхве приоткрыл людям свое Имя. Один из пророков рисует очень образную и впечатляющую картину божественного откровения: "глас Яхве словно пламя огненное, пожирающее камыш" или "перед лицом Его – огонь пожирающий, а позади Его – пламя полыхающее".

Греческая мифология, уходящая глубоко своими корнями в архаические и отчасти не индоевропейские традиции, оставляет нам некоторые следы "пламенного" божественного гнева и "огненных" явлений, сжигающей божественной силы. Литература изобилует подобными намеками и косвенными свидетельствами, напр. в Вакханках Еврипида (6-10. 288-289) или у Гомера в описании Химеры: "Лев головою, задом дракон и коза серединой, страшно дыхала она пожирающим пламенем бурным" (Илиада: 6,180-183). Однако существенное отличие заключаются в том, что эти факты остаются лишь в фоновом мифопоэтическом пространстве и являются, по-видимому, данью крепкой традиции. Семантика же символов "горящего огня" или "полыхающего пламени" в греческой литературе не настолько однозначна и проста, как, например, в Ветхом Завете, и зачастую абсолютно далека от разрушающего, ужасающего и поглощающего гнева. А вот ещё фрагмент: "Жители Патр каждый год совершают в честь Артемиды празднества, во время которых они приносят жертвы по местному обычаю. Праздник открывается блестящей и великолепной процессией в честь Артемиды; ее жрица, девушка, едет в конце процессии на колеснице, запряженной ланями. Все прилагают усилия к тому, чтобы праздник был пышным и торжественным. Бросают на жертвенник живых птиц из тех, которых употребляют в пищу, и всяких других жертвенных животных, кроме того, диких свиней, оленей и косуль; другие приносят волчат и медвежат, а иные и взрослых животных. На алтарь кладут также плоды культивированных фруктовых деревьев. После этого поджигаются дрова." – так описывает Павсаний "фестиваль огня" в честь Артемиды [7,18], где всепожирающий огонь символизирует "ана-демиургический" т.е. ‘творческий’ воссоздающий акт, а не божественный гнев, мщение или умилостивительную жертву.

Для эллинов всякий гнев или любое душевное возмущение было психосоматическим явлением, в котором немаловажную роль играли внутренние физиологические процессы. Далеко не случайно, что страсть, гнев, желание, безразличие, хладнокровие и многое другое становились предметом исследований в древнегреческих медицинских трактатах. Греческая ментальность, при всём присущем ей рационализме, знала божественное наитие, вдохновение и даже божественное безумие – вторжение чего-то первичного, мощного и необратимого во внутренний мир души. Эстетика греческой Души совмещала в себе несовместимые, казалось бы, качества: свое непостижимое небесное происхождение и фатальную земную физиологию, что сделало её (душу) одним из самых изысканных явлений европейской культуры. Если древнееврейский подлинник выражает именно свой концепт божественного гнева, который ассоциируется с неотвратимой угрозой, с выжигающим пламенем, “настигающим” или “выливающимся” на головы грешников, то у греков – это психосоматический взрыв, коллапс внутренней гармонии, непостижимое внутри, выброс психического потенциала за пределы самого себя.

Этимология русского ‘гнев’ до сих пор вызывает множество вопросов, и еще пока нет единодушия среди лингвистов, а условно принятые в качестве рабочей версии допущения многократно оспариваются. Однако история славянских переводов и богословских трактатов показывает, что производными корня \гнев-\ часто пытались толковать и переводить греческие ‘раздражать’ ‘будоражить’, ‘фыркать’, ‘сопеть’, ‘распаляться’.

Следовательно, когда мы говорим ‘гневаться’, то наша языковая память должна взбудоражится ассоциациями, близкими к тем, что демонстрирует Библия со своими идиоматическими выражениями типа “распалившаяся морда” или “пыхтеть огнем”, когда рассказывает о божественном гневе, сопровождаемом огнём, пламенем и другими не менее яркими внешними образами. Именно этими фигурами и сюжетами в русском (славянском) языке сопровождаются слова ‘гнев’ и ‘гневаться’.

Если же мы говорим ‘сердиться’, то подразумевается больше греческое восприятие глубокого внутреннего эмоционального напряжения и возмущения, которое порою может быть даже скрыто от окружающих – это преимущественно интимное психосоматическое состояние, что, однако, не мешает ему выливаться в полной мере наружу и даже перерастать в настоящий гнев.

Во всяком случае, именно об этом нам свидетельствуют памятники славянской литературы и древняя история существования этих глаголов в русском языке.


Рецензии