Пришелец из Храма Солнца-глава 9

ГЛАВА  ДЕВЯТАЯ
            Собравшихся  в конференц-зале, как и предполагалось, оказалось больше, чем хотелось: представители всех кафедр, учёный совет в полном составе, профессора и академики. Некоторые с жёнами. Тут же и знаменитый врач психиатр и пара известных журналистов, каким-то образом пронюхавшие о Генином бенефисе, хотя  они  старались  держать всё это  в тайне. Были приготовлены кинокамеры, видеомагнитофоны, микрофоны и прочее, но случилось то, чего Валентин и все остальные даже не могли предположить:  Гена так и не дошёл до необходимой  кондиции.  На пикнике,  организованному на даче, и, который рассматривался ими в качестве прелюдии к главному  действу в институте, Гена   пил мало и неохотно.  А, если исходить из его возможностей  и доз, которые он до сего времени употреблял, то, можно сказать,  что он, вообще, не пил.  И хотя были весёлые тосты, здравицы в  честь каждого из присутствующих, однако, как  не уламывали Гену, не уговаривали, ни соблазняли,  пригублял - и только.
            -Что будем делать?-  вопрошал Эдик   Валентина.
            -Я  также знаю, как и ты…  И представляю, что  будет, если он не заговорит…
            -Тем  более, что  все  в  нетерпеливом  ожидании…  Я  не могу  понять,  что  с  ним произошло?..  Упёрся  рогами – и  ни  в  какую… Я  ему  подсовываю  то, другое, пятое, десятое – нет и  всё!
.     -Что ж, придётся  везти его таким, какой он есть…  Ничего  другого не остаётся…
    -Естественно, придётся… И хорошо, что мы  приготовили  для такого случая запасной аэродром.  Костя,  как чувствовал, что  может  сорваться…

    Всем непременно хотелось познакомиться с Геной поближе… Знакомились, с любопытством во все  глаза разглядывали его и недоумевали: неужто, это тот самый? А недоумевать было чему: Гена,  перед этим всё-таки принявши немного коньяка  (Эдик всё же его уломал) раскрепостился, осмелел,  освоился в непривычной для себя обстановке, и теперь в элегантном костюме, в ослепительно белой сорочке при галстуке, был просто неузнаваем. Приветливо раскланивался с дамами, доброжелательно улыбался маститым учёным, охотно и легко знакомился с теми, с кем ещё не был знаком.
            Из тех, с кем он был уже знаком хорошо, Гена   выделял  троих, которые были ему   ближе остальных. Это были:  Валентин, Эдик и Нелли. Если определить отношения Гены к Валентину, то они походили на отношения ученика к учителю или воспитателю: уважение, послушание, преклонение перед его авторитетом, но не больше. К Эдику он относился совсем иначе, как к товарищу, с которым можно поговорить обо всём без оглядки, без боязни, что он что-то не так скажет, не то сделает. Эдик не скривит в ироничной улыбке губы, не станет подчеркивать своё превосходство над каким-то аборигеном южных широт,  снисходительно не похлопает по плечу, если вдруг Гена коснётся какой-то серьёзной темы: мол, это не твоего ума дело, старина…  И Гена этим дорожил, обращаясь чаще всего не к Валентину, его открывателю и наставнику, а к Эдику. В отношение Нелли… - его взгляд сам непроизвольно тянулся к ней, но как только встречался с её глазами, поспешно (будто совершил нечто недозволенное) отводил  в сторону. Гена  не только выделял  этих  троих,  к каждому из них было своё особое  отношение: если бы Гене понадобилось решать какие-то проблемы – бытовые, житейские, он бы непременно пришёл  за советом к Валентину, поболтать, пошутить,  выпить, закусить - к Эдику, с  Нелли (если бы  представилась такая возможность)  просто посидеть,  помолчать, глядя на неё. Может быть,  помечтать….
            Сегодняшний институтский вечер был, конечно, исключением. Вечера такого рода устраивались крайне редко, причём не по большим праздникам, а по причинам, можно сказать, для института эпохальным: кто-то стал членкором Академии, кто–то получил лауреата, кто-то издал монографию. Но это было настолько редко, особенно в последние годы, что о вечеринках подобного рода уже почти забыли.  Поэтому  странно было видеть многочисленную публику, собравшуюся  в конференц-зале ради Гены, который,   без всякого сомнения,  был сегодня  и новоиспечённым членкором,  и лауреатом, и подлинным  бенефициаром. Да и внешне Гена выглядел сегодня  им, а  Валентин,  наблюдавший за Геной,  чувствовал себя  сродни Хиггинсу из «Пигмалиона» Бернарда Шоу, впервые выведшего в свет, простушку цветочницу…   Правда, у Валентина это была не  цветочница, а недавний алкоголик, потешающий публику в своём городе своим  «птичьим».  И напрасно Валентин боялся, что Гена оробеет, потеряется.  Ничего подобного…
            -Так, как я понимаю, это тот самый?..- подошёл к нему  психиатр
            -Да, профессор.
            -Но он вовсе не похож на алкоголика.
            -Ну, во-первых,   уже с месяц,  как  он почти не прикасался к бутылке… Естественно,  отошёл,  посвежел,  Во-вторых,  сауна,  парикмахерская, одежда…  также внесли коррективы  в его внешность…
            -Тем более он для меня занятен. Пойдёмте, познакомите меня с ним,  хочу на него посмотреть вблизи…
            Включили негромкую спокойную музыку. Гости, переговариваясь  между собой,   поглядывали в сторону Гены, и с нетерпением ожидали лишь одного: увидеть и услышать  Гену в действии. Эдик, чтобы  как-то занять гостей, снять напряжение ожидания, отвлечь их, ловко лавировал между  присутствующих  с подносом, уставленным рюмками и фужерами,  и на манер  официанта выкрикивал: шампанское, коньяк, оранжад, оранжад, коньяк, шампанское… Роль второго официанта исполнял Ренат, который следовал за Эдиком,   предлагая  пирожные и  бутерброды.
            -Не  стесняйтесь,  господа,-  весело  приглашал   Эдик,-  угощайтесь,  сегодня   нам необходимо создать атмосферу лёгкого подпития, дабы нашему испытуемому было комфортно в такой среде, чтобы эта обстановка его располагала, и чтобы ему было легче перейти из одного состояния в другое. Да и нам не мешало  бы приготовиться определённым образом,  ибо вскоре мы  окунёмся в мир фантасмагорий, небывальщины,  настоящей дьявольщины… Вам коньяк?
            -Жё нё пран па дё буасон форт…(Я не пью крепких напитков)
            -Сё трэ домаж. (Очень жаль) Тогда может быть шампанского… А вам, мадам?
            -Авек плэзир! (с удовольствием!)
            -Ну а вас, я думаю, не надо уговаривать,- обращается Эдик к менее звёздным коллегам,-  выпить хорошего коньку… И не оглядывайтесь на «Дира». Таможня даёт добро…  можете и закусить,- указывает на  Рената,-  а я…  я …- ищет глазами  Гену, и, отыскав последнего,  лавируя между гостями, направляется к нему.
            -Герр, Гена,- подходит он к Гене с подносом,- битте, угощайтесь.- Гена недоумённо глядит на Эдика, и  последний переходит на более доходчивый язык.- Давай вздрогнем Геннадий… Как вас по батюшке то?
            -Алексеевич…
            -Вот-вот, Геннадий Алексеевич, дернём по стопцу хорошего конька (в кои веки можно выпить настоящий коньяк)  и  не станем  портить его благородный запах и вкус  примитивной  закусью… Согласны?
            -Можно…
            -Вот это мужской разговор, а то не с кем выпить нормально. Один трезвенник, другой язвенник, третий почему-то не пьёт коньяк, а только водку… Кошмар  какой-то…
            Пока Эдик с Геной дегустировали коньяк, Нелли включила танцевальную музыку и  предложила пришедшим немного размяться, подвигаться, то есть, потанцевать. На это откликнулось всего две, три пары, остальные продолжали кучковаться  небольшими группками и  заинтересованно обсуждали Генин внешний облик, который никак не вязался с тем, какой они предполагали увидеть, исходя из рассказов Валентина Викторовича. И,  конечно,  большинство собравшихся,  не просто сомневалось в Гениной  уникальной способности, а  считало  всё это чушью собачьей.
            -По-моему, нас классически разыграли, а мы уши развесили…
            -Если вы не верите, зачем тогда пришли?..
            -Чтобы посмеяться над собственной глупостью… А вы сами верите?..
            -Тифти-тифти…
            -Да вы посмотрите на него,  вы находите в нём что-то необычное?  Я – нет… Он мне больше напоминает шулера…
            -Я  слышал, что его  характеризовали, как последнего пропойцу, однако, я этого не вижу, его преподали нам, как нечто уникальное, пока  тоже не нахожу…
            -Тем не менее,  собрался  почти  весь  институт…
            -Ну,  как говорится,  любопытство – не порок…
            -Зато представилась возможность увидеть почти всех сотрудников института…
            -Да уж… Некоторых я, действительно, давненько не видел…
            Веселья, которое бывает на настоящей вечеринке, увы, не было. Нелли напрасно пыталась растормошить, расшевелить коллег: «Да, не стойте вы истуканами, хоть создайте видимость праздника…» Чтобы показать пример,  пригласила на танец Гену, и попросила немногочисленных женщин  последовать её примеру.
            Гена, успевший к этому времени не совсем чтобы, но захмелеть, весело азартно кружил Нелли в вальсе, глаза его радостно искрились, улыбка озаряла его лицо, и, казалось, что вальсирование  с миловидным кандидатом наук,  было для него привычным делом. Будто не было убогой квартиры, пропитанной насквозь алкогольно-табачным духом, не было небрежного, не очень чисто одетого,  грузчика  магазина…
            -Слушай, старина,- взял Валентина за локоть Эдик,- твой Гена просто светский лев… Я не перестаю ему удивляться…
            -Я тоже…
      -А помнишь, ты рассказывал, что первоначально у тебя возникла мысль, что Гена никто иной, как наш с тобой коллега… Вначале  он был тайный алкоголик, ну, как ты, который пил втихаря или сам с собою, или с какими-то непонятными дружками, разговаривающими на «птичьем»…  Потом из разряда тайных перешёл в разряд  явных: пошли запои, прогулы, выговора, предупреждения,  наконец, он  бросает это грязное дело (учёные изыскания или  преподавание) и становится свободным художником, то бишь, грузчиком – самая востребованная на сегодня профессия… Потому, как в данный момент, он тянет не на грузчика, а  не менее, как на приват-доцента.  Вообще, если это всё окажется мыльным пузырём – я тебе не завидую…
            -Я в своём питомце уверен,-  отвечает Валентин,  хотя на душе у него также  скребут   кошки.- Не переживай.
            -Ну,  ну…
            Гена между тем  танцевал, выпивал очередную рюмку коньяка, подносимую ему Эдиком, но явных признаков опьянения  видно не было.
            -Может ему надо выпить ведро, чтобы дойти до кондиции,- поделился с Валентином  подошедший Михаил.
            -Ведро, как ведро,- продолжает мысль Михаила, присоединившийся к ним Ренат,- а что, если  сегодняшний день не его.… Ведь бывает так: хочется тебе сегодня что-то закончить, доделать,  чтоб к этому больше не возвращаться -  ан  нет.  Не можешь, как не пытаешься… Не твой сегодня день. Может у Гены тоже не его день? Так что, гарантий, я думаю,   особых нет.
            -Гарантий нет,- согласился он,- но будем надеяться на лучшее
            -Валентин,- подошла   раскрасневшаяся Нелли, увидев, что вся их компания в сборе,-  если бы я не знала, если бы не видела своими глазами  Гену  на твоих дисках, что ты нам демонстрировал, ни за что бы не поверила, что тот Гена и этот  – одно и то же лицо…
            -Я ему уже об этом говорил,- перебивает её Эдик,- Светский лев, жуир. Мы по сравнению с ним – статисты,- и уже обращаясь непосредственно к Нелли,- Кстати, мне кажется, он на тебя  положил  глаз,  так что…
            -Навроцкий, не надо «ля-ля»,- парирует Нелли,- а то, что вы  статисты,  это ты точно подметил. Разбрелись по углам, попрятались, мужчины  называются…
            -Готов вернуть тебе утраченную веру в муж-чинов,- произносит Эдик.- Следующий танец за мной…..
            -Шутки шутками, но  как-то не очень красиво получается. Предполагалось, что мы организуем, действительно, нечто вроде праздника, где не  будем зацикливаться на Гене, не будем акцентировать на нём внимания,  а получилось  с точностью  наоборот…
            Валентин оглядел  зал.  Большинство,  из  пришедших  сюда,  явно  скучали.  На  их лицах читалось только одно: сколько ещё ждать?..   Хорошо, что за «Диром», объявившем, что ему нужно срочно  «по делам» (скорей всего, надуманная причина) и покинувшем  «вечеринку»,  не последовали остальные.
            «Надо форсировать события,- подумал он,- а то гости вскоре  со скептическими улыбками начнут  разбредаться.  А  потом,  как им в глаза смотреть: извините, простите, не получилось, не вышло, у Гены не сработал в мозгу замочек… А они так и поверили…»
            Гена глядел на, медленно танцующих, Нелли с Эдиком, и, казалось, не замечал более ничего вокруг. Валентин подошёл  к  Гене и взял его мягко под руку.
            Гена недоуменно посмотрел на него, он же в ответ как можно дружелюбнее  улыбнулся и потянул его за собой: «Идём ненадолго…». Привёл Гену в свой  кабинет,  налил в рюмки коньяк (себе - чуть-чуть, Гене – полную): «Давай, за наше сотрудничество…»
            -Валентин, я не хочу…
            -?!
            -Я   не   хочу    сегодня    напиваться…   Прекрасный   вечер,   публика    приятная интеллигентная, и…  вдруг я нажрусь, как свинья… Мне будет потом стыдно  им всем в глаза смотреть,  и вам тоже,  и  Нелли Петровне… 
            -Гена,- посуровел он,- я не хотел тебе это говорить, но придётся. Вечеринка праздник, на которые якобы собрались эти люди – липа. Нет никакого институтского праздника. Все они собрались ради тебя…
            -Ради меня?..
            -Именно. Все эти профессора, академики и прочая, и прочая собрались для того, чтобы воочию увидеть и услышать тебя, дабы убедиться, что твой «птичий» - не розыгрыш, не мистификация. Но так как большинство из этих товарищей исповедует один принцип: этого не может быть,  потому, как этого не может быть  никогда, то…  Совсем недавно они, вообще, не верили в твоё существование  (хотя, вот он ты – реальный, живой) и уж подавно в то, что ты можешь говорить на каком-то неизвестном языке. Вот почему нам  надо им  доказать и не просто доказать, а посрамить их в неверии… Мы ведь ещё там у тебя, когда мы тебя уговаривали приехать сюда, объяснял для чего ты нам нужен…
            -Валентин, я всё понимаю… Но, может, как-нибудь в другой раз… При других обстоятельствах…
            -В том-то и дело, что другого раза может быть не быть. Представляешь, в каком мы все окажемся положении?  Аферисты, обманщики, пройдохи, шарлатаны… Но, бог с ним, если нас обвинят в обмане…  Хуже, если тебя и нас поднимут на смех:  втемяшили себе, дескать, в голову, что Гена по пьянке говорит якобы на каком-то  языке, и носятся с ним, как  с писаной торбой…
            -Значит, я должен на их глазах нажраться, как свинья,  и нести какую-то ахинею?
            -Я тебе уже не раз говорил – далеко не ахинею… И, чтобы разобраться в этом, и собрались здесь все эти профессора и академики. Поэтому, если ты не захочешь этого сделать, или, паче чаяния,  у тебя вдруг не получится заговорить на этом языке, ты подведёшь нас всех, а больше всего подведёшь Нелли Петровну, ибо она решительно утверждает, что язык, на котором ты говоришь  – древний.
            -А вот мне первый раз  стыдно напиваться,- скучно произнёс Гена.
            -Гена, даю тебе честное слово, если у тебе, как говорится,  выйдет что то не так, пойдёт  не так, как хотелось, я тебя тотчас увожу, и никто ничего не поймёт и не увидит..   Но, а если ты заговоришь на своём, так называемом, «птичьем» - значит всё  порядке...  И ты, и мы будем на коне…
            -Выходит этот «праздник» устроили ради меня?..- криво усмехнулся Гена.
            -Выходит так,- соглашается он, наливает в рюмки и  снова, дружелюбно улыбнувшись, говорит,- значит за тебя!
            Гена   залпом   выпивает   коньяк   (он  лишь пригубил)   и,  жуя   дольку    лимона, спрашивает:
            -Значит, Нелли Петровна тоже хочет услышать мой «птичий»?
            -Не хочет, а горит желанием. Я тебе только что говорил: она просто уверена, что  это скорей всего древний, чуть ли не мёртвый, язык. То есть, такого языка сегодня в мире не существует.
            -Чепуха какая-то.  Откуда я бы его знал?..
            -То-то и оно…  Откуда, и каким образом ты на нём говоришь – не понятно…
            -А может это не язык?
            -Большинство сходится на том, что это всё-таки какой-то язык. А вот какой?..
            Гена вдруг встревожился:
            -А что, если меня сегодня не возьмёт… ведь бывает: пьёшь, пьёшь – и ни в одном глазу.  А бывает наоборот: вроде бы выпил немного – бац,  и ты в отрубе…
            -Должно взять, надо себя настроить на это,- уверенно произносит он, вновь наполняя Генину рюмку коньяком.
            Едва  он  разлил коньяк,  как  двери в  кабинет с  шумом  распахиваются, и  в  него вваливаются  Нелли и Эдик.  Эдик (по  нём   уже  видно)   слегка  навеселе.
             -Уединились,  пьют  втихаря,- кивает на рюмки Эдик,-  а нас не зовут… Нехорошо, нехорошо…
            -Мне шампанского!- восклицает Нелли,  и, улыбнувшись Гене, садится рядом с ним.
            Эдик  ставит на письменный стол бокал для Нелли и рюмку для себя  (чтобы можно было выпить с Геной, как говориться, не отходя от кассы,   в  кабинете Валентина, предусмотрительно был устроен минибар)  наполняет их, и, не присаживаясь, подняв свою рюмку, провозглашает: «За успех нашего предприятия! Гип, гип, ура!»
            Нелли чокается с Геной, и тот уже с радостью пропускает ещё одну рюмку коньяка.

            Через некоторое время, когда кое-кто из гостей, потеряв терпение, собрался уходить, а другие – начали неодобрительно высказываться о  молодых коллегах, затеявших это дурацкий спектакль,  пронеслось, прошелестело, как освежающий  ветерок в знойный полдень, пока не совсем уверенное, но долгожданное:  ЗАГОВОРИЛ!  Тотчас была выключена музыка, гости, пребывавшие доселе в тоскливом ожидании, ожили, засуетились, зашевелились, задвигали  стульями и креслами.  В  угол залы были поставлены два кресла (одно предполагалось для Гены, второе – для его первооткрывателя Валентина)  неподалёку от кресел установили разнообразную аппаратурой (всё должно было заснято и записано) и гости начали  торопливо рассаживаться, занимая места поближе к импровизированной сцене, где вскоре должно  начаться  интереснейшее действо.
            Спустя, буквально, минут пять, десять, помещение,  которое ещё несколько минут назад казалось полупустым, не считая две, три пары неохотно танцевавшие, чтобы убить время, превратился в заполненный зрительный зал, где теперь можно было воочию увидеть: сколько собралось, до этого, разбредшего по кабинетам, курилкам, просто по углам, народа. Собравшаяся сейчас воедино, публика оказалось  многочисленной, и, вперивши взгляды на, так называемую,  сцену, дожидалась выхода  главного действующего лица, главного бенефициара, который, наверное, впервые в истории пресс-конференций, и интервьюирования  явится на это действо не просто  пьяным,  а пьяным, как говорят в народе, «в стельку», который  будет нести   беспросветную чушь (с точки зрения здравомыслящего человека)  а трезвые учёные мужи, затаив дыхание, будут ловить каждое   слово, каждую фразу этого пьяного бреда, переглядываясь между собой, щипля себя за мочку уха, или же в волнении протирая очки,  повторяя: про себя: невероятно, не может быть,…
            Гена держался молодцом, но Валентин на всякий случай поддерживал его под руку, ведя  к креслу. Гена спокойно уселся, мазнул по собравшимся помутившимся взором, чем вызвал  скептические усмешки и полушёпот:  «По-моему он уже  лыка не вяжет, как же он будет говорить на каком-то языке… Бред какой-то… - Я же говорил, что это дурацкий розыгрыш… - А я всё же досижу до конца, посмотрю, чем это всё закончится…» Дальнейшее, однако,  пошло совсем по другому сценарию.  Передававшееся  их уст в уста: заговорил!- оказалось не совсем верным,  Гена не заговорил, а лишь  дошёл до кондиции, и  сейчас, со сваливающуюся  то и дело на грудь головой, молча сидел в кресле под  смешки и  не очень лестные комментарии. Валентин пытался Гену привести в надлежащий вид,  сфокусировать его внимание, наконец, хотя бы не сидеть с безвольно поникшей головой – всё напрасно. Он готов был взвыть от злости, от неудачи,  готов был взять Гену за черти и вытрясти из него этот его дурацкий «птичий» язык, ради которого  это всё устроили  и  которое  сейчас с треском проваливалось.
            Кто-то уже начал  подниматься, чтобы уйти, кто-то отпускал в их адрес колкие  замечания, как вдруг…
            Гена медленно поднимает голову, и глаза, до сего времени покрытые пьяной поволокой,  начинают  как  бы  трезветь. У Валентина забилось  учащённо сердце: именно такая метаморфоза происходила с Геной всякий раз, когда он начинал говорить на своём «птичьем»… Неужели не зря, неужели Гена заговорит?!  Он почувствовал, как у него  ноги вдруг стали  ватными, лоб покрылся испариной, а руки начали предательски дрожать. «Господи, Господи,- взмолился он про себя,- помоги нам в нашем, пусть не благом (напоили человека) деянии… Пусть Гена заговорит…» Генины глаза, однако, не только начинают трезветь, но начинают наполняются свирепостью, гневом, будто в нем просыпается зверь, но на этом дело не заканчивается, Гена вдруг стремительно вскакивает с кресла, в котором,  минуты три тому назад, возлежал пьяный и безвольный, и, оглядевшись по сторонам, обращается к Валентину резко, требовательно на том долгожданном для всех непонятном неизвестном языке.  Ренат с Мишей тут же включили  всю аппаратуру,   присутствующие начали снимать действо на видеокамеры и на мобильные телефоны.
            Валентин, понятно, ничего не поняв из того, что произносил Гена, лишь недоумённо глядел на него, а Гена, как ни странно, не унимался, а распалялся всё больше и больше. Ещё громче и резче звучала его речь, а жесты   становились всё более угрожающими и  требовательными.
            И снова  с Геной происходит  та же самая метаморфоза, которую он уже один раз наблюдал:  как только Гена начинал говорить на  своём «птичьем», его будто подменяли, в нём будто просыпался другой человек,  и  в этом другом с трудом можно было найти   сходство  с тем, кто совсем недавно сидел перед тобой… Вот и сейчас… От прежнего Гены не осталось ничего.  Впервые он видел его таким злым, разъярённым (какая вожжа ему под хвост попала?) и не мог понять – отчего? Он пытался его успокоить, усадить в кресло, чувствуя за спиной  недоумение и напряжённую тишину, установившиеся в зале. Гена, однако, ни в какую не хотел садиться.   Вертел головой направо и налево, ещё больше ярился: шипел, рычал, клекотал, затем, сорвал (видно, он ему мешал) с шеи галстук и зашвырнул его в сторону.
            «Для полного счастья не хватает только скандала,- подумал Валентин, мельком глянув на, ничего не понимающую, публику.- Всегда  вёл себя  спокойно, а тут… Что это на него нашло?» И тут же Гена хватает его за грудки, притягивает его к себе,  и что-то резко говорит ему в самое лицо, при этом  по  губам его  пробегают яростные молнии,  а глаза пронзительно  дикие и…  абсолютно трезвые.
            «Не драться же мне с ним»,- продолжает  мучительно соображать Валентин и ещё пытается всё обратить  в шутку, ещё пытается как-то успокоить Гену,  ещё пытается улыбаться, но с каждой прошедшей секундой убеждается, что шуткой здесь не пахнет, ибо видел и чувствовал, как в Гене  пробуждается  дикий зверь. Он видел, как сузились его  глаза,  будто  примеряясь  к  прыжку,  как  он  поводит  носом, словно принюхиваясь к запаху крови.
            «Вот это будет номер, если он вдруг  вцепится зубами в моё горло…» -  жутковато подумал он.
            Между тем, аппаратура работала: снимала, записывала, а публика,   наблюдая за  происходящим, понятно, ничего не понимала,  но когда в очередной раз Гена  схватил его за грудки, а затем начал накручивать  на свой кулак ворот его рубахи, отчего его лицо побагровело, и он начал задыхаться, бросая робкие просительные взгляды о помощи, только тогда Эдик, Миша и Ренат, до этого также с недоумением наблюдавшие за происходящим, бросились ему на помощь. Они с трудом оторвали Гену от Валентина, и с трудом удерживали его, ибо Гена пришёл ещё в большую ярость. Неизвестно, чем бы это закончилось, не появись в этот момент Нелли, задержавшаяся  в коридоре  со своей коллегой.
            -Господи, что здесь происходит?- восклицает она, с недоумением и  страхом обозревая  растерзанного Валентина и, вырывающегося из рук Эдика и Миши, Гену.- Валентин Викторович, Геннадий, что случилось? Как вам не стыдно…
            И, о чудо!  Только что звероподобный Гена моментально обмяк,  успокоился, а затем, виновато улыбнувшись и бормоча уже не зло и резко, а мягко и доброжелательно, похлопал дружески по плечам,  отпустивших его Эдика и Мишу, затем подошёл к Валентину,  и, будто прося у него прощения, слегка наклонив голову, что-то произнёс.   Нелли, оглядев  ещё раз неостывшие лица мужчин, пожимает недоумённо плечами, подходит к Гене, берёт его за руку, подводит к креслу, усаживает  и начинает его журить: «Так, что здесь у вас случилось?.. Галстук валяется,- поднимает его с пола,- волосы всклокочены…»
            И странно, Гена словно начал оправдываться перед ней. Он что-то объяснял, виновато улыбался, покорно глядел на Нелли, и совсем не походил на того разгневанного, дикого, хищного Гену, каким он был несколько минут назад. Хищник в нём был полностью укрощён, приручен, и только лишь не тёрся покорно о ноги своей укротительницы. Он что-то говорил, и, казалось, кроме Нелли, никого больше не видит, не замечает: ни  своего первооткрывателя Валентина, ни лучшего друга Эдика. Те отошли в сторону, и теперь, глядя на укрощённого и укротительницу, лишь недоуменно пожимали плечами.
            -Скажи, пожалуйста,- остановила его Нелли.- Что это за язык, на котором ты говоришь, откуда ты его знаешь?
            Гена секунду, другую помолчал, снова  улыбнулся своей укротительнице, и, как послушный примерный ученик, начал старательно подробно отвечать на её вопросы.
            Что говорил Гена, понятно, никто ничего не понимал,  но снимала кинокамера, записывался этот диалог, записывался этот странный язык,  который  вызовет на следующий день ещё более жаркие и острые споры среди работников института.
            -Старина,- тронул Валентина за рукав Эдик,- я бы хотел тоже задать Гене несколько вопросов…  Помнишь, я тебе как-то говорил…
            -Как видишь, я не у дел,- усмехнулся Валентин.- Роль ведущей  взяла на себя наша уважаемая Нелли Петровна, так что обращайся к ней.  А вообще: лучше их оставить в покое… Он только-только успокоился, а то ещё, чёрт его знает, что выкинет… Грешным делом,- прошептал на ухо Эдику,- я уже подумал: не белая ли горячка у него…
            Не сводя глаз с Гены, безмолвствовали гости. А тот, словно решив, ещё больше  поразить присутствующих, добить неверующих злопыхателей, взял Нелину руку в свою, глянул ей в лицо  глубоким сосредоточенным взглядом, и…  начал проникновенно выразительно что-то повествовать. Это была та самая знаменитая незнакомая непонятная декламация,   завораживающая, гипнотизирующая, и Валентин вновь почувствовал, как мурашки забегали по коже, как слепая стихия таинственности  увлекает его в  бездну.   Он взглянул  на  Нелли, та, видимо, ощущала  то же самое. Она  также  вся  застыла,  замерла, глядя   куда-то перед собой в неведомое, боясь неосторожным движением  спугнуть эту ритмику, напоминающую с одной стороны покачивающую голову кобры, приводящую тебя в гипнотически-пугающее оцепенение, с другой – завораживающее бормотания блаженного.  Вскоре, однако, Генин голос начал как бы слабеть, уже не ощущалось того первоначального вдохновения,  страсти, которая невольно передавалась окружающим, огонь в глазах начал медленно гаснуть, заволакиваясь пьяной пеленой, и, наконец, выронив Нелину руку, и, оглядел ничего не выражающим взглядом аудиторию, Гена начал заплетающимся языком  что-то невнятное бормотать.
            -Гена, минуточку,- тормошит его подскочивший Эдик,- погляди сюда - Он кладёт перед Геной альбом, лихорадочно листая страницы.-  Что это?..-  указывает то на одну, то на другую страницу.
            Гена смотрит то на Эдика, то на альбом невидящим взглядом, опять что-то бормочет, а затем голова его безвольно падает вниз.
            -Гена, Гена,- вновь тормошит его Эдик, пытаясь приподнять его голову, но это уже не  тот  Гена:  бессмысленное  выражение,  вялый  рот  и  серо-землистый  цвет  лица…
      От недавнего Гены осталось одно подобие.
            -Да, оставь его,- говорит зло Нелли.
            Расходились зрители молча, поражённые и как будто в чем-то виноватые.