Спасенный для смерти

Половина села испуганно проснулась от пулеметного треска – Колька Дрозд подлетел к перелазу и, не заглушая мотора своей трофейной мотоциклетки, заорал:
- Григорий Тимофеичу! Дядько Григорий!
Колька соскочил с искрометного дракона и, срывая на ходу картуз, бросился к хате, сапоги хлюпали на каждом шаге: видать и онучи намотать не успел в попыхах:
- Дядько, Тимофеич, швыдче! Немае хвылины! Семка трактором порося мого подавил! Таки вид мене и свадьбы не буде!
Не успел заполошенный петух прохрипеть свое «ку-ка-ре-ку!», как Григорий Тимофеевич, на ходу надевая фуражку, спустился с крыльца, а Владька, норовя обогнать старика, бежал с дежурным саквояжем. Носить саквояж впереди «почетного доктора всякой живности» было его самовольно принятой обязанностью и причиной зависти всех местных мальчишек.
Команда «Скорой помощи» расположилась в мотоциклетке и чудо технической мысли затрещало, застреляло и понеслось. Куры, собаки, козы и прочая рогатая, копытная и безрогая живность в страхе прижималась к заборам. Настоящие испытания начались за селом: в коляске дна не было почти – проржавело и отвалилось – ноги надо было держать на весу, а то оторвет.

Относительно широкая и убитая разным транспортом дорога превратилась в две непарралельные разноглубокие траншеи, кое-где заполненные водой от недавнего дождя. Мотоциклетка наклонилась, ухнув в холодную по-утру лужу, Владька восторженно ойкнул от ужаса. Мальчишеская неокрепшая душа упала ниже голых пяток до самого дна следующей колдобины. Уф! Приехали! Мокрый Владька дрожал от холода, очки запотели, с коротких штанов стекала вода. Да и Григорию Тимофеевичу досталоссь: сапоги были забрызганы глиной, с фуражки капала вода, руки затекли до судорог.
Порося – кабанчик ста пятидесяти килограмм весу носился по базу, двору по-украински, выставив для всеобщего страха желтые клыки. Оглушающий хрюк, визг и рык раздавались одновременно, задняя правая нога была криво поджата. Кабанчик время от времени заваливался на правый бок и рыдал по-детски.
Кабан увидел новых людей, мгновение постоял, оглушенный и испуганный мотоциклетным треском, налил глаза кровью и дергаясь и заваливаясь на бок, пошел в атаку. Григорий Тимофеевич резко задвинул Владьку и Кольку за мотоцикл и медленно пошел навстречу чудовищу:
- Ну, животина, що це таке зробылось? Ну... Тоби больно? Так лягай, я побачу, що таке можно зробыть!
Кабан съежился, глаза побелели, а клыки стали маленькими и нестрашными. Он завалился на бок, завизжал, повторяясь как заезженная пластинка. Жених подскочил с веревкой, Владька, загоняя страх во-внутрь, подошел с саквояжем. Передние ноги кабана были связаны быстро и прочно – флотское умение пять лет криками старшины создавалось. Владька уже знал в свои двенадцать лет, что надобно набрать в шприц новокаину кубиков пять, не менее, и подать в руки иголкой вверх. Тимофеич уже сам выдавил воздух из шприца и сильно и резко воткнул иглу в основание кабаньей ноги – там шкура тоньше. Зверь чуть успокоился и можно было осмотреть ранение: «открытый множественный перелом задней правой конечности, осложненный большой потерей крови».
Раны промыли водой, потом самогоном (из свадебных запасов), смазали волшебной мазью из прополиса на меду и перевязали. Все как для людей. Затем Коля принес несколько дощечек: Григорий Тимофеевич осмотрел их, повертел перед глазами, проверил какая лучше приладится к кабаньей ноге. Дощечки привязали не туго – чтобы кровоснабжение не нарушать – Владик уже понимал такие вещи.
Доктор велел Коле устроить для кабана (кликали его тоже «Колька») лежбище прямо на базу – не тащить-же такую тушу через весь двор в старый свинарник. Коля притащил соломы не жалея, несколько досок, сколотил их между собой, оставив одну сторону. Потом команда общими усилиями повернула всхлипывающую тушу раз, другой, третий и кабанчик оказался в тени под шелковицей. Тимофеич велел также обмыть всего кабанчика с мылом и побрызгать кругом уксусом, чтобы мухи не летали – заразу не разносили.
- Ну, запрягать цею животину не дуже можно, но до листопаду доживе, еще и сало нагуляет кило пятьдесят.
Мать жениха собрала тем временем на стол: из погреба были принесены и огурчики соленые и сало прошлого года, и картопля уже сварилась.
От самогона Григорий Тимофеевич отказался: село старообрядческое и спиртным просто так не баловались – разве-что на праздник какой большой. На свадьбу или, упаси Б-же, на похороны, на Яблочный Спас и на Пасху тоже можно по-чуть-чуть для аппетиту и веселья.
Пару краюх домашнего ситнего с бело-розовым толсто резаным салом, да с огурчиком Владик умял быстро, «в два укуса», запил узваром фруктовым холодным из глиняной кружки и был готов в путь обратный.
Владик за работу получил узелок с яблоками и грушами да хозяйка велела по саду полазить: поискать чего-нибудь вкусненького, только ветки не ломать. Уж что Григорий Тимофеич в качестве гонорара получил – не ведомо – не пацанье это дело.
Стреляющий монстр доставил бригаду за полчаса до ворот без особых приключений.
        Но эта история не отметилась в мальчишеской голове как-то особенно, чтобы в школе ребятам рассказать, и вспомнилась лишь через много лет при анализе жизненного пути.
На следующее лето, как приехали, Владик поинтересовался, как свадьба прошла? Кабанчика почти целиком в русской печи запекли, из кишок колбасы наварили, сало насолили и накоптили. Все было хорошо, гуляло полсела две недели, вспоминали городского хлопчика, что уже ветеринарное дело понимал и помощником ладным становился.