Синее солнце февраля

Из серой пасмурности плотно севшего на землю неба, наконец, показалось яйцо антициклона. Утро Дня Влюблённых озарилось яркими золотыми лучами. От спящих  деревьев потянулись длинные пронзительно-синие тени. Их можно было принять за силки волос молодой женщины, разметавшиеся по снежной подушке. Но большинство людей такой поэтический образ вряд ли устроит по причине утраты девственного очарования. Потому мы скажем, что шпионская сеть расставила за каждым объектом своего небесного наблюдателя, не выделяющегося ничем особенным. Сетевые призраки носили один и тот же полупрозрачный френч, а его насыщенность цвета выражала ярую бдительность только при появлении его сиятельства.  В райские кущи сплочённого тайника вкрадывалась весть, от которой громко запели птицы. Букет свежих ароматов из приоткрытого ледового флакона, воспаряя прямо к солнцу, впивался в ноздри невыразимым трепетом. Природа властно останавливала суету города, прокладывая в ней ручейками пустоты. Ум силился  восстановить прерванную связь с повседневными делами, натыкаясь на провалы. Молодой мозг впадал при этом в сонливость, а старый - поднимал на поверхность забытые сезонные пейзажи, сверяя по ним прогнозы текущего возрождения. В пазах царствовал ультрафиолет, сканируя всё живое. Каждый отрезок-тело просматривался им на пригодность в новой картине лета. Подобно синей птице, он, раздавая кому-то удачу, а кому-то смирение, объявлял в разделённые пульсары свою волю. Сигналы общей тревоги кружили сознание предстоящим действием. И каждый человек, даже сильно занятый своими  мыслями, внимал кардию вселенского оргАна.

Всегда подтянутый и опрятно одетый Аркадий Семёнович шагал в противоположную сторону от альфы и омеги. Деловой или бизнес-центр звучит привычнее, но названия при пристальном внимании сливаются в голый принцип, свободный от условности. Начало и конец одного и того же "я" проявляется домом и работой. Работа - это выброс ноги "я" из дома, шаг, становящийся проблемой. Древние греко-римляне оставили нам много слов, заключающих в себе действие насущного. "Проблема" с мёртвого языка на живой означает «брошенное вперёд, поставленное впереди». Но так говорит перевод слова ";;;;;;;;". Стоит его чуть изменить в ";;;;;;;;", как тут же бросок находит жертву страсти: «кидать вперёд, выставлять перед собой; обвинять». Мы готовы искать противника, который выводит "я" из покоя равновесия супружеского ложа, активного отдыха. Но когда дом и работа сливаются в одно целое, противник исчезает, оставляя "решение" или "разрешение", "резолюцию" быть там, как и здесь. Дом и работа - уже не поиск противника, а запрос-ответ без посредника. Согласованность, совместимость "я" со своим центром всегда равномерно в пульсе: "Надо? - делаем", как часы вечности без завода и без проблемы. Аркадий Семёнович нашёл свой ритм.


Не стоит, пожалуй, больше выкладывать никаких других подробностей о сём человеке, составляя полное досье или портретное сходство. Оставим это занятие органам прокураторы, которые лучше остальных сотрудников единого разума освоили данный литературный жанр. Иначе эти органы останутся без работы и потребуют возмещение убытка с конкурента. О месте и виде деятельности героя лучше тоже не говорить, чтобы не привлечь ещё и финансовые всевидящие очи.

Скромно пристроившись на краю Ойкумены, мы рассмотрим поближе жизненные качества, приобретаемые опытом. Церковное ведомство не так давно держало под пристальным контролем и эту подноготную. Но пока суды инквизиции отдыхают, набираются сил, поправляя здоровье, мы временно ( разумеется только временно), без претензии на свято место, возьмём на себя роль заместителя, выполняя скучную, но очень полезную работу - исследование. Вот им мы и откатимся немного назад, чтобы посмотреть, что прячется в тени повседневных дел этого человека. 

Итак, наш пока ещё не очень пожилой герой любил пешие прогулки. Эта увлечение случилось с ним не так давно после того, как он чётко осознал, что автомашина незаменима для передвижения на большие расстояния и в перевозе тяжести. Время демонстрации удали и показного престижа ушло, спешить в небольшом городе было некуда, а легкие жировые отложения в брюшной полости говорили, что в налаженной жизни появились энергетические излишки, от которых избавляет только телодвижение.

 Молитвенное уединение с безграничным естеством простора, со всех сторон ограждённого неприступной крепостью небоскрёбов и пятиэтажек, стало для него каждением за три моря. Впрочем слово "каждение" ныне звучит как каждодневное. Помня, что за всяким объектом есть свой ангел-хранитель, записывающий лазурными чернилами теневую экономику всякого насущного действия, мы можем не волноваться. Если "тень" слишком глубоко уходит запросом в свет, то день обязательно откроет его ответом.  Все черновики, хранящиеся в таинстве ночи, доступны прочтению только звёздам. А звездой ум становится только переходом через смерть дня, а значит, дел личности. Пока личное торжествует, звёзды спят, а следовательно, мёртвый язык наших предков молчит. Дневным языком мы рисуем себя в действии: я иду, я сплю, мне надо. Потому ночью такой язык отдыхает, а потому безмолвствует. Но всё меняется, когда личное входит в зенит славы, а ум раскрывается полуденным солнцем, и в нём личное сливается с общим так, что разделить себя противостоянием к другой, скрытой стороне, уже не получается. Вот тогда и случается прозрение к самому живому языку, который питает личность умением выражать действие тела, но за этим питанием раскрывается источник, выражающий уже душу.

Переводчика старозаветного слова неизменно охватывает мистерия. В ней пламенные языки сливаются в ясность, приподнимая чувство. Свет в умножении не сжигает, а окрыляет душу, позволяя ей парить. И наш герой в этой приподнятости над суетой стал замечать многое, что раньше ускользало от внимания. Пожалуй, что все слова, которые он знал, стали приобретать смысл, превращаясь из слепого орудия в фейерверк искр.

Встреча и провожание одного и того же явления - дня - так естественно вписывается в утро и вечер, когда можно, не думая о работе, совершать благодатное растворение в приливе и отливе, шагая по колее улиц. Человек, думающий и стремящийся только на работу и обратно - домой, увлекая тело в сам трудовой процесс, забывает о вселенной, у которой миллионы рук и глаз. И если в детстве это было именно так, то деловой человек - это уже пуп Земли или Вселенной. Он становится главным и значимым, а весь мир тут же уходит в тень его славы, превращаясь в подчинённых и служащих. Да только у каждого светилы, начинающего трудовой день уже автоматом и без самоподгона, есть свой внутренний советник, исподволь шепчущий на ухо: "А дальше-то что?" А дальше спуск, в шахту самого глубокого колодца, в котором ты видишь себя маленьким, совсем маленькой звездочкой в отражении, мечтающей подняться в небо. Круг замкнулся. Ты знаешь начало мечты и её конец на долгожданном троне в воплощением венца вящей славы. Пусть она у каждого своя. Но будущее как бы исчезает, и достигший своей славы оказывается в настоящем. И какой бы не был сей пик, тебя тянет неведомая сила вниз, в растворение настоящего мира. И это растворение вдруг оказывается вовсе не днём, а ночью со множеством подобий, бесчисленными звёздами вокруг и со своими орбитами.

Поначалу Аркадия Семёныча такое озарение озадачило. Как это он да не главный в жизни? Но оказывается, что снятие с себя крыл Архангела вовсе не так уже и обременительно. Ты начинаешь видеть то, что давно забыл, раскрывать другую сторону всего пережитого и познанного. Закат как раз начинал отбрасывать тени в другую сторону, а из теней выходили такие же люди, как он сам, и деревья становились людьми, и дома, и насекомые с машинами. У всех -своя жизнь, идущая в зенит и осаждающая силы к ночи.

Сегодня он возвращался домой раньше обычного и думал о жене. Она его не ждала. Не ждала так рано. Ведь рабочий день расписан по минутам и секундам за долгие годы службы на одном месте. Казалось, что менялось всё вокруг: город, страна, люди, но неизменным оставался он, его работа, дом и его управление всем этим, как своей личной жизнью.
 
 После очередной утренней конференции, пройдя в свой кабинет, Аркадий Семёнович почувствовал во всём теле сильный озноб и сонливость. Симптомы указывали о перегреве. "Сгорел на работе" - ирония сама подбрасывала эту фразу, которой вот это личное, уходящее в раствор, замещалось тем, что превращало эго и его фанфары о себе уже в пустое место. Последние недели начальнику небольшого производства пришлось сильно напрягаться, чтобы вывести детище из непредвиденного кризиса, вызванного некачественной поставкой. Пригласив к себе секретаря, начальник попросил принести какое-нибудь средство, снимающий жар. Молодой служащий, всегда увлечённо следящий за новостями эфира, вдруг вспомнил про коронавирус из Китая, и сказал, что возможно порошок не поможет, и как-то странно отодвинулся, не желая иметь ничего общего с тем, что должно вселять космический ужас. Патрон буркнул под нос: "Какой бред", - но решил не спорить и покинуть рабочее место, как только справится со вчерашней "незавершёнкой".

Перед рабочим обедом, оставив распоряжения  и "телефон на связи", позволяющий вернуться к работе в любую секунду, он вышел, направляясь к пустому ещё лифту. Все работники дружно опустили ниже головы. Этот атавизм крепостного внимания постепенно вытесняется активным безразличием к вышестоящей личности. Но на данный момент рабочий процесс фирмы не шёл в гору, скорее, наоборот, под неё, потому былое в думах о сокращении рабочих мест, вынуждало склоняться и что-то искать в недрах и ископаемых столов.

Аркадия Семёновича это дружное движение подчинённых немного позабавило. Опыт подсказывал, что для радикального исхода, а значит, и обоснованного опасения, нет никакого повода. Фирма стояла твёрдо на позициях стабильности. Но пока неясность формовала более чёткие перспективы на будущее, расслабляться сильно не стоило. Одобрив скрытой улыбкой действия сотрудников, он вышел на улицу с эфирной уверенностью, что с его уходом люди не пропадут, а останутся на месте и "продолжат начатое дело".

От солнечного света за долгие дни его отсутствия ум успевает отвыкнуть, и встреча с ним подобна с непредсказуемостью на ринге. Выход под прямой удар полной ясности из затемнённого помещения привёл рассудок Аркадия Семёновича к мгновенной потере ориентации. Выждав, когда сетка паутины перестроит зрение под мощный прожектор неба, он спустился с лестницы и  пошёл по аллее на стоянку. Мощь Ярила создавала забытые контрасты в пейзаже. Равнодушием чудеса не делаются. А природа сегодня была щедра. Человек тут же забыл про температуру и вирус, войдя во всеобщее ликования и, получив свою порцию со шведского стола, заметно приободрился. Всё на земле говорило хором, в унисон, подтягивая к солнцу свой гимн.

На стоянке такси не было. Ждать заказа или знакомых не хотелось. Вспомнил о своей машине в гараже, как о старом друге, которого надо бы навестить, но поскольку он всегда рядом, то не хочется как бы беспокоить по пустякам. Снега за зиму выпало много. Проснувшиеся роднички только начали свою воркотню, не успев заговором пошатнуть пласты  монархии холода. Чудесная погода приглашала к прогулке. Про-ме-над! Старинные слова всегда подчёркивают широту жеста. Состоявшийся и довольной жизнью человек вытаскивает из себя названия самой небрежностью антиквара, вытягиваясь в улыбки бывшей роскоши, но обретающей новую жизнь с возвратом почтения. Как оно было, когда само слово выражало что-то важное, модное? Неспешность достоинства, прямая спина, улыбки навстречу, приподнимание шляп. Ныне так ходят разве что по подиуму, представляющему показ одежды, дефиле от дизайнера с мировым именем или с претензией на этот статус в более скромной обстановке и с меньшим прищуром камер, но неукоснительно в ускоряющемся темпе перемотки. "Камер в мобильника ныне хватает, - подумал освобождённый от дел - а вот торопиться мне некуда".

Выйдя к набережной, Аркадий Семёнович, очарованный свежестью пробуждающегося в лето мира, зашагал по тротуару прямо навстречу солнцу. Он начал сомневаться в решении покинуть рабочий кабинет, но менять его не стал, решив сегодня пообедать дома и вернуться назад. Ходьбой хорошо утрамбовывалась загруженная пища. В зрелые годы мы все становимся мудрыми, и тогда из "надо заботится" переходит в насущную потребность, не требующую дополнительного пояснения. Приятное с полезным заключают брак. Мысли о жене тоже выходили из того же союза. Мужчина не мог не подумать о том, что для супруги его ранний приход станет сюрпризом. Он решил купить цветы. Те отлично подходили украшением для маленького антракта, выпавшего на его долю сегодня.

Пройдя через дорогу к цветочному киоску, наш наблюдаемый пристально герой тут же оказался в пелене повседневной сутолоки. Бессметное количество звуков в нарастающей силе крещендо разрушило настрой беспечности, а глаза не могли больше видеть приволья, втянутого лабиринтами тесных построек и искривляющих восприятие простора. Внезапно шум делового города сжал какофонией мозг, спасением от которой стала тишина только внутри цветочного киоска. Продавец цветов обрезала стебли и, не прерываясь от своего дела, с улыбкой спросила о помощи в выборе. Аркадий Семёнович не торопился. Он стал подбирать букет по вкусу настроения гурмана, а значит, букета без претензий удивить изобилием, но качественной подборкой. Время зрелости уверенно удерживает чувство на одной ноте. И скоро взгляд выхватил нужное сочетание цветовой гаммы. И хотел уловить его аромат. Но что-то как будто мешало распознавать запах. Обоняние уткнулось в какую-ту пустоту его безразличия.  А вместе с этой потерей втиснулась духота. Дышать стало очень тяжело. Должно быть, температура не спала. Уже расплачиваясь, Аркадий Семёнович услышал, как по маленькому монитору телевизора, прикреплённого к потолку магазинчика, сообщали о жертвах коронавируса, разгуливающего, как пьяница по широкой улице среди толпы. Тут же, уже как бы из тумана, полезли новости о закрытии аэропортов и приостановке жизни на всей планете. И эта весть неприятно связалась с букетом в руках странной, показавшейся траурной лентой. Он попросил заменить цвет на что-то более нейтральное, но смущение его не покинуло.

Пересекая снова мостовую, он чуть не столкнулся с внезапно выскочившей на него машиной. Солнце врезалось в глаза, остро вызывая тошноту. С каждым шагом сопротивление накалу этого софита росло, доведя до того момента, когда ноги начали подкашиваться сами собой. Казалось, будто тело забирается по отвесной стене, ведущей кругом верх, намереваясь опрокинуть его навзничь. Множество цветных колец поплыли перед глазами. Аркадию Семёновичу пришлось остановится, чтобы справиться с утяжеляющимся дыханием, опасаясь потерять сознание. Мир, такой радужный, стал как бы скрываться за тёмно-синей вуалью. В ушах нарастал гул, и теперь только сердце громким набатом мерно отстукивало такт.

"Может это конец? А что если правда? Ведь всё может быть. Китай далеко, но ведь я недавно встречался с человеком из Ухани" - пронеслось наущением. И тут же выскочила пропущенная мимо ушей информация, показавшейся среди сутолоки такой мизерной, но сейчас запрыгавшей ясностью красного дракона, пышущего огнём прямо в лицо - в этом месте Китая был зафиксирован случай с первым пострадавшем от вируса, которому не смогли оказать помощь. Допуск летального исхода поставил ум перед столом экзаменатора, ждущего действия выбора билета. Ожидание впивалось когтями, раздирая сопротивление. Ну, давай же, признай в себе смертного!

"Не сейчас" - полезло из всех жил. Ум отказывался принять поражение и путал простой ответ "да" постройкой Эйфелевой башни, в которой каждая направляющая перекладывала и перекладывала значения, чтобы уйти от связи с пустотой внутри.  Он чувствовал, как что-то поднимает его, пружинит, подталкивает в это строительство, через которое зияет прямая перспектива. И в ней всё шло, как обычно - чистое небо, машины, несущиеся по улице, люди, деревья, река, просто жизнь в хорошо знакомых картинах, от которой ты сам строишь ограждение.

Обречённость приветствовала дорогого гостя, пробегая лёгким ветерком по спине, подталкивая строить башню всё быстрее и быстрее, наливая железом ноги, руки, голову. А где-то сверху ясно кивала улыбка китайским болванчиком. Всё же просто! Это поначалу Эйфелева башня показалась безобразной, а потом обвыклось, она стала родной. Соблазн уговаривал принять то, что неизбежно. Но не потом, а сейчас, не откладывая больше. И сдача почти уже разрешилась. Но вдруг сила сопротивления выпрыгнула, как пружина, вернув в сознание.

"Бред, бред, бред!" - выдавливал из себя пленник. Он знал, что во сне невозможно смеяться, потому пробовал выдавить смех в ответ уже охватившей на смену уговорам панике. И что-то в этом сумасбродстве сработало.

Из распадающейся синевы  вышла молодая женщина, катившая перед собой детскую коляску. Лица её Аркадий Семёнович не успел разглядеть, но нечто, похожее на шелест листвы, заменило речь, предлагающей, очевидно, помощь. Путник, не отвечая, двинулся в тесный проём ещё глухого пространства и медленно пошёл по узкому коридору, давящего на него сводами со всех сторон. Звук сердечного барабана заполнял силой жизни онемевшее и как бы исчезнувшее тело. Постепенно дрожь успокоилась. И мир вернулся на место, сияя красками. И только  ногами он ощутил себя глубоким стариком. Те отставали, шаркали. А может это было тело ребёнка, встающего  на твёрдости опоры? "Давай так, - сказал себе Аркадий Семёнович. - Жизнь даёт шанс. Используй его".

Гелиос свысока смотрел на весь этот монолог Гамлета, откидывая тень назад. До дома оставалось совсем немного.

Цветов в руках не было.

Уже поднимаясь на второй этаж, доставая ключи из кармана, ему захотелось вспомнить лицо женщины с коляской. Что-то знакомое до боли, уже виденное им где-то давно, но стёртое в памяти, пыталось войти в него сном в пробуждении. И вдруг отчётливо увидел лик молодой ещё жены в момент, когда встал такой же выбор: или семья, или карьера. Беременность в только созданной семье  не планировалась заранее, хотя, вступая в брак, оба супруга принимали её в расчёт. Жене предстояли гастроли, а врачи говорили об опасности перегрузок, наблюдая в анализах течение, ставящее рождение ребёнка под сомнение. "Такого предложения может больше не будет" - отчаивалась жена. Но он знал, что если она поедет на гастроли, он потеряет не только ребёнка, но и её.

Первый год совместной жизни, когда игра в заботу друг о друге ещё не стала главенствующей, молодая супруга легко справлялась с новыми обязанностями, примкнувшими к привычным репетициям в театре. Но весть о заграничной гастроли вскружила ей голову так, что та была готова забыть всё, в том числе и их ещё не укрепившеюся после влюбленности связь. Он возражал, говорил, что не понимает, зачем она вышла за него замуж, если не может ради их ребёнка освободиться от чего-то, выбрав главное и отделив второстепенное. "Строя семью, ты выбираешь главную цель, меняя свободу на ответственность не только за себя" - это был выбор. Выбор за двоих и для троих. Он знал, как непросто сделать такой шаг из шальной и опьяняющей молодости и свободы, без ответственности за нечто общее. И не торопил.

Зная силу искушения, он оставил супругу одну на целую неделю. Но то был не махровый эгоизм сластолюбца и частного собственника. В тридцать лет ты уже не так боишься партнёрских измен. В тот момент он почувствовал, насколько она ему дорога, любима, понятна и желанна. Он не сбежал, а ушёл, чтобы та спокойно приняла решение. Он исчез, желая её всем сердцем, признавая её чары над собой. Но  семья, в которой нет доверия, обречена быть нищей и держащейся за соломинку во время шторма. Эмоций в жизни хватает. Но если ты делаешь выбор за себя, то и опора должна быть внутри. Трудно делать семью оплотом, когда юность напоминает о себе и зовёт туда, где предложения заманчивы и где новые увлечения. Входя в семью, ты ещё не зрел для неё, не уверен в её силе. А там, в оставляемом пути, ты уже ас. И можешь переживать влюблённость бесконечно. Муж видел, догадывался, что карьера для жены тоже ещё не стала главной. Она не была ею поглощена настолько, что с утра до вечера отрабатывала голосовые связки. А раз не это, то тогда что-то другое закидывало крючок приманкой. Но разобраться в ловушках психики она должна была сама.

Позже жена всё поняла, увидела своими глазами. Елена спокойно родила, посвятив себя сначала этой цели, а потом, окрепнув в опыте, уже смогла добиться и карьеры, став примадонной театра. Голос расцветал вместе с ней.

Но сейчас почему он вспомнил об этом? Говорят, что жизнь идёт по кругу. И если что-то напоминает о прошлом, то это как бы завершение оного круга отражением в обратном порядке. Он помог её с выбором. Но сейчас в себе он не был уверен. Он понимал, что все духовного пики в индивидуальном достижении роста пройдены. Неужели конец?!

 Аркадий Семёнович снова вернулся к февральской тени: "А вдруг это только оттяжка, чтобы я принёс смертельную болезнь в дом? Вирус - невидимка. Он способен пройти потоком воздуха, который я несу в себе, а потому выдохом, как иглой, вонзить инъекцию в первого встречного!" А за дверью была она - самый близкий и дорогой человек.

Принять решения за двоих он не успел. В дверях щёлкнул замок и в проёме появилась Елена Петровна, очевидно идущая на очередной урок, благо, что театр был в двух шагах от дома. Она с удивлением посмотрела на мужа, но вопросов задавать не стала. Собираясь с ним на работу, супруга уже заметила какие-то симптомы недомогания и предлагала не ходить, отлежаться. И сейчас ей ничего не нужно было пояснять.

- Давай, заходи, раздевайся, я потом схожу в магазин, - прозвучало, как акт капитуляции и предания себя в руки правосудия.

- Леночка, я опасаюсь, что это Китайский синдром, - попробовал пошутить Аркадий Семёнович. - Может мне сразу в больницу?

- Раз Китайский синдром, то не стоит выносить его на дорогу и заражать всех встречных. Будем держать твой вирус железо-бетонным ковчегом.

Ироничный её тон, как ручеёк бурлящей весны, связывал их отношения легко, без узлов и разрывов, сохраняя улыбку там, где сильным желанием уходящей в себя отдельной правды хочется создать неприступную крепость.

Видя нерешительность мужа, Елена Петровна тут же начала любовный заговор, закрывающий полог нерешительно колеблющего страха уверенными и быстрыми стежками  крестиком. Муж с практичным безразличием относился к её последнему увлечению, ничего не понимая в искусстве вышивки, и называл её милой старушкой, прочно связывая дамский образ с пяльцами какой-то старинной картины из родительского дома. А вот голос жены, его тональность и мелодичность, неизменный такт, отшлифованный до совершенства, вызывал в нём умиротворение. Этот тембр был настолько магическим, что Аркадий Семёнович растворялся в покое. Все эмоции как бы распределялись на плечи партнёров, как вёдра с водой на коромысле. Им удалось сохранять равновесие и не расплескать  влюблённость и уважение друг к другу.

Аркадий Семёнович разделся и прилёг на диван. Жена села рядом.

- Лен, ты знаешь, я сегодня впервые ощутил лицо смерти прямо перед собой. Во мне почти не осталось сомнений, что я сейчас умру. Меня спасло только то, что я хотел быть в этот момент рядом с тобой.

Он оживился от этой внезапно пришедшей мысли, которая сказала ему, почему он дошёл до дома, а не упал там, посередине дороги. От этого прозрения он даже сел, будто в него вонзили стержень. Перед лицом смерти всё ненужное уходит на второй план, а главное - остаётся незримым наитием. Нет, это далеко не привычка. Он забыл себя, но не её. И теперь стало ясно, почему явился ему женский лик с коляской. Она была рядом душой, всегда рядом. И это она вынула его из плена синей тени.

- Леночка спой, я так давно не слышал твой голос. - И это была правда. Он действительно давно не слушал её пения вот так, в домашней, интимной обстановке. Не для зрителей. А для души. Ему было сейчас так спокойно после пережитого приговора, что хотелось петь.

- Аркаш, не преувеличивай. Раз тебя ноги не держат, им нужно принять горизонтальное положение, чтобы кровь растекалась равномерно, а не била фонтаном в голову. И лучше это делать в тишине.

- Не хочу тишины. Хочу праздника, - улыбнулся Аркадий Семёнович. - Я нёс тебе цветы, хотел поздравить с днём влюблённых. И я их потерял.

Грусть прошлась по его лицу.

- Ты испугался смерти?

- Да, я испугался. Ведь это когда-то случится, непременно случится.

Он хотел что-то доказать, показать, предъявить, чтобы она видела то, что пережил он. Но он не хотел пугать Лену. Скорее - подготовить.


- Странно, мы никогда не говорили с тобой о смерти. Даже некогда было думать о ней. А похоже, что часики начали тикать в обратную сторону.

- Всему своё время. И мы ещё успеем привыкнуть к неизбежности расставания зримого облика.

- А дальше?

- А дальше... безмолвие. Впрочем, нет. Музыка. Неслышная, просто волна.

И Лена запела без слов, просто голосом. 

За окном собрались тучи. И скоро посыпал снег. Будто ажурные кулисы плотно закрыли театр жизни за окном, оставив только любовный очаг из бьющихся навстречу друг другу сердец. Звёзды сыпалась на землю молча, грациозно, и им ещё не скоро предстоит стать живой водой новой летописи в бурлящих потоках и ярких красках лета.

Когда Елена Петровна замолчала, в наступившей тишине её продолжили часы своим  ходом вперёд и вперёд по кругу. И кому-то по ним бежать за минутами счастья, а в ком-то оно сложено уже в час, переходящий в вечность.

Солнце становилось синим. Оно ещё не растворилось в бездне вселенной. Но мир и все его обитатели чувствовали какие-то перемены, затрагивающих всех. Что таило в себе синее солнце февраля, тогда никто не знал. Но любящие живут волной, наполняющую жизнью весь космос. В них есть доверие. И это их оплот.
------------

Рисунок автора