Мама-стара

  Мамой-старой у нас в семье все называли мою прабабушку
Анну Изотовну Прудникову (в девичестве Ветрову).
  Изучение своей родословной – сложная задача для тех,
у кого зацепок совсем мало. Ведь уже на уровне пра- надо знать
о четырёх прадедах и четырёх прабабушках.
  Даже если исходить из соображений, что семья – это 7 «Я»,
где каждый из нас – это звено в цепи, в которой 3 поколения «До»
и 3 поколения «После» тебя, то и тогда: папа-мама, 2+2 дедушки/бабушки,
4+4 прадедушки/прабабушки = 14 ПРЕДКОВ,
о которых нормальному человеку хотелось бы знать, кто они.
  В Сибири особенно трудно искать эти КОРНИ.
 
  Из 16 фамилий пращуров (пра-пра-) я отыскал следы только 6!
  Правда, зато какие звучные русские фамилии откликнулись из прошлого:
Вернодубовы, Ветровы, Ипатовы... а украинская – Саломатов? Звучат!
Направления, откуда они были родом и двинулись до матушки-Сибири,
расходятся широко и обращены на Запад:
– Орловская, Калужская, Тамбовская губернии, Малороссия (Украина), Польша.
  Но дальше практически никаких следов нет, обрываются...
и 10 абсолютно пустых клеток в таблице родословной уже на уровне «пра-пра»,
а далее – и вовсе, абсолютная тайна.
  Увы, мы – не британские лорды, в замках которых вывешены портреты предков,
начиная с какого-нибудь ХVI-го века.  Собираем крупицы былых эпох.
  И слишком поздно понимаем, как важно
беседовать со своими "предками" при их жизни...


И я спросил её о главном.
Как началось всё и откуда?
……………………………….
Она заговорила. Плавно
речь потекла, и ей не трудно,
казалось, прошлое припомнить,
и пережить былые боли.
Слова несли, как ноги, в поле.

Вчера с сегодня стало равно.
Ах, кабы вышло дело справно,
сыскал бы дед такую долю?

И думал я – совсем недавно,
не тать, какой, не от погони,
мой прадед устремился к воле
в Сибирь в столыпинском вагоне.
С орловщины сюда приехал.

То первая зарубка – веха,
из тех, что как-то сохранились,
откуда мы пошли-продлились.

Земля нашлась, и то – не дивно.
Бредём по русскому раздолью!
Так то ж крестьянству и обидно,
что не пристанешь к чистополью.
Но прадед в землю врос с корнями,
он и приехал с земляками
не на годок, а уж навечно,
(кто ж знал, что воля – скоротечна),
чтоб землепашеством кормиться
и на своей земле плодиться.

Женился, и пошли детишки.
Какие ни на есть рублишки
от землепашества копились,
(а в землю глубоко вцепились),
горбом они давались предкам,
чтоб было, что оставить деткам.
И каждый год детей рожали,
и в родах род преумножали.

А дети умирали часто
от разных хворей и напастей.
Но пятеро в живых остались,
и на ноги уже поднялись.
Два сына рано поженились
и мало-мало отделились.
Отпочковались наши ветки,
и понемногу разрастались.
От тех ветвей мы и остались.
Спасибо, что рожали предки.

Тюменькино, откуда родом
и я от «мамина колена»,
не стало вотчиной для рода,
а сгинуло под воду тленно.
Уже давно на дне. Размыто.
И в памяти людской забыто.
Уж не осталось там живавших,
и землю наново пластавших.
Ищи-свищи теперь по свету,
кто хоть видал деревню эту.

Наш прадед, чуя жизни прозу,
из хлебопашцев в горожане,
метнул в тридцатом от колхоза.
Вот если б знать ему заране...
Пахал бы общее он поле,
и ввек не плотничал в больнице,
где с монархическим подпольем
и даже с белой заграницей
его повяжут постромками,
когда враждой страна задышит.
И закорючками-крючками
сам оговор себе подпишет.

Когда листал я том по Делу…
то душу жгло от дела злого,
от этих «троек» беспредела,
от беззащитности любого.
В тридцать седьмом достанет пуля.
Тот год страданием наполнен.
Пришлёт НКВД бабуле
рапОрт, что приговор исполнен.
Припомнят деду, с кем он знался,
что в бедноте не оказался,
что слово молвил против власти.
Смиренье – вот для сильных счастье.

Семья осталась без кормильца,
дом – без хозяина. Большая
беда. Но имени «убивца»
тогда ещё не оглашали.
На много лет вперед – молчание,
тем более что лихолетье
не обойдёт семью и далее…
И полыхнёт война – уж третья,
считай, с начала века прошлого.
Какие ж мельницы мололи!
Какое рубище и крошево
столь беспощадно пропололи
всю землю русскую до края.
Неужто поделом карая?

Но до войны у мамы-стары,
ещё подкрепы оставались.
Сыны хотя и вырастали,
но насовсем не отлучались.
Их было трое: Дмитрий – старший,
мой дед – Василий, средний сын,
и Николай – последыш, младший,
надежды дальние все – с ним.
Те двое старшие – женаты,
и у самих в семье приплод,
но не наробили на хаты,
и Дмитрий с матерью живёт.

Василий же давно вне дома.
Он первым откололся в свет.
То тишь и гладь, в трудах он скромных,
а то взбрыкнёт и прячет след.
Легенды ходят про Бутырку,
что он и там «полез в бутылку»,
что по Кавказу поскитался,
с «чеченом» даже пободался.
И поборол ведь! Был силён.
И своевольем напоён.
Скитался ж он не в добровольцах,
но за побои комсомольца –
то ли сидел, то ли скрывался.
Он с кем-то здешним поквитался.

Жена – Татьяна, дочка – Настя,
надолго без его участья.
И где им было приютиться?
Вот дом у Каменки сгодится.

Как многое ушло в утруску!
Ни дома нет того, ни места –
за самым Оперным по спуску,
где все дома толпились тесно
по склонам, там, где протекала
река, имевшая свой норов.
Так путь к Оби она искала,
и город мощно рассекала,
и по частям его делила,
пока поток не устремила
по трубам, где её смирили
и глубоко в песок укрыли.
И комплекс возвели торговый.
Под ним зарыт мой пласт кондовый.

Но это уж когда случится!?
Пока ж Театр сооружают.
В конце тридцатых тут кружится
вся жизнь торгово-деловая,
всех меж собою примиряя.
В ней затеряться, с ней ужиться
не сложно было бы как будто
и жить себе пусть в жёстких путах.
А жизнь втекала новой силой,
промышленной гудела жилой,
по красным датам с кумачами,
с бородачами-усачами.
Да вот беда – случались чистки.
И не дай бог попасть вам в списки!

А прадед был уже помечен
какой-то неудачной встречей
с советской властью. Так случилось,
что он попал в её немилость.
За неподатливый свой нрав
он был лишён сначала прав,
попал под жёсткий продналог,
чего уж вынести не смог,
и лишь заслышав про коммуны,
решил проверить перст фортуны.
Он был в своей уверен силе,
и распродал своё хозяйство,
не то б его обобществили,
и завершая окаянство,
спровадили б куда подальше…

Успел. Хотя тут не без фальши
судьба его распорядилась
и лишь отсрочкой откупилась
от тех, кто правил бал покуда.
Но ведь и то – почти, как чудо,
что в самом центре дом, пусть в яме,
что живы все и лишь – упрямей
глядят вперёд перед собою.
Дела – на лад, и хвост – трубою.
И хлопцы, да и девки – в деле,
ведь всё же власть не на пределе
кромсала, но порой ласкала.
Она рабочих рук взыскала.

И после дедова расстрела
семья жила, хотя смотрела
уже вокруг не без прищура.
Жестка-то власть, а пуля – дура.
Но младший рос под дуновеньем
всех комсомольских настроений,
и Дмитрий в членах профсоюза,
в РККА служил, до ВТУЗа,
наверное, уже добрался,
ну, а Василий поскитался
и прибыл к дому – дело чисто,
он в мотористах-трактористах.

А девушки росли – невесты.
Им город по душе, не тесно
здесь по проулкам прогуляться
и на беседках затеряться.
Но поперёк ходить не смели.

Внук и две внучки подоспели
от сыновей ещё в тридцатых.
Но большего и не успели,
А тут война… на молодца-то
она охотлива и скора
и подметала без разбора.
Когда нагрянули фашисты,
три брата оказались быстро
в строю армейском в сорок первом.
По самой пропасти по нервам
война прошлась по нашим братьям.
И смерть двоих возьмёт в объятья.

Плен и концлагерь – это Дмитрий.
Его судьба быстрей скрутила.
Под Новый год – в плену могила.
Василий под Москвой сражался
и там же с младшим повидался,
когда того везли составы
под Ленинград, на переправы
к блокадному уже кольцу.
И чуял старший, что – к концу,
и Николая умолял
остаться, не идти под шквал.
К себе хотел – на артподвоз,
где до костей всю зиму мёрз,
но всё же – то не передок…
Хотел и звал, но что он мог?

А ведь уже известно было,
что сгинул Дмитрий. Плен, могила?
В безвестность канул, как пропал,
и мать душою, как в подвал,
ушла и сердцем затаилась
и за двоих других молилась.
Не бог – а пуля всё решала,
и Николая смерть достала.
И дата гибели вдвойне,
была обидной, но войне,
не до того – 8-го марта.
Такая вот упала карта*.

Теперь в живых один Василий.
Как уберечь? Она ли в силе
на эту бойню повлиять?
И вдруг письмо. Одно понять
она смогла, что сильно ранен,
и где-то поезд госпитальный
путём не близким, обходным
его везёт к местам родным.
И встреча в поезде, где он,
измучен дальнею дорогой
и раной, что уже тревогой
за жизнь болячкой отдаёт –
она «червивется», гниёт.

Тут и понять не всё возможно,
казалось, рана и не сложна,
но место… надо же случиться,
пришлась ему на ягодицу.
Я помню этот шрам глубокий,
Показывать его кто б стал?
Но в баньке дед нас непременно
на пару с братиком отменно,
с берёзки веничком хлестал
и жару крепко поддавал,
так, что порой мы голосили,
но и всегда его просили
про эту рану рассказать.
Историю такого шрама,
в котором было мало шарма.

Дед подвозил боеприпасы
на гусеничном тягаче,
машины были ещё те…
Но для обслуги был прицепщик,
он и снаряды загружал
и по пути сопровождал.
И тут обстрел! А место – голо,
да и ещё на высоте.
Вот заметались два сокОла,
Да все укрытия – не те.
А фриц из гаубиц палит,
на землю броситься велит.

Тут фронтовая неувязка,
когда напарник в ровчик – в каске,
как ошалелый драпу дал,
нырнул, но голову задрал.
Полюбопытствовать хотел?
А дед-то голову и спрятал,
чтоб фриц случайно не оттяпал,
но больше спрятать не успел.
Да и куда!? Тесна воронка.
Тут и накрылась оборонка!
Как просвистел кусок металла,
ползада деду отхлестало.
Ну а напарнику, увы,
снесло, как раз, полголовы.

И вот вам – рана. Смех и слёзы!
Но в ней смертельная угроза.
Ведь льётся кровь, полна штанина.
И зада – только половина.
Но он тогда не растерялся
и до медпомощи добрался.
Такое дело – смейся, плач,
но выручил тогда тягач.
Санбат далёко, а сестриц
не полагалось у «возниц».

Не попадай на место лобно…
Но дальше – хуже, неудобна
такая рана, как ни глянь,
раз на заду, то дело – дрянь.
Ни сесть, ни лечь, себя изводишь
и в туалет путём не сходишь.
А дед стеснительность имел,
да и насмешек не терпел.
И после – поезд, вроде в тыл,
но с этой раной – свет не мил.
И, ведь понятно, не помыться,
ни толком даже освежиться.
Так  нагноенье началось,
и что-то даже завелось.

Таким его и увидали.
Приехал на леченье в тыл.
Мать и жена весной встречали,
он как-то вот ведь известил!?
И прямо в поезде – лежачим
и исхудавшим – нету сил,
а главное, что зад собачий
уже от грязи «зачервил».
И сердце матери заныло:
угробят третьего сынка.
И мысль тогда её пронзила –
забрать и вылечить, пока
ещё совсем не доконали...
Но как? Бежать? Они же знали,
что в дезертиры попадут,
и к Делу быстро припекут.

Теперь гадать лишь можно, как же
им удалось осуществить?
Но только дед, и это важно,
поправится и будет жить.

Загадка так и остаётся.
Да мало ль что ни приведётся
нам в этой жизни перенесть.
Там не одна загадка есть.
Но как бы ни было, в войну
(и в том была им всем награда)
зачали доченьку одну,
как в сказке русской, дед да баба.
И это – тётушка моя,
а от неё – мои два брата,
и вместе мы – одна семья
и память вечная солдата.
Мать просто сына сберегла,
но это многих жизней ветка 
мужскую поросль дала…
жаль,
глубже я не знаю предков.



*Николай Прудников 14.04.1923г.–8.03.1943г. 
Старший лейтенант.
161-я отд. стрелковая бригада.
Убит и похоронен под городом Ленинградом.(ЦАМО)
Не дожил и до 20-ти лет.


Фото из архива автора.