Теория газового света. 2018-й. глава 5

Район носил название Расчески. Длинные пятиэтажки в ряд, пугливо прижавшиеся к ограде детского сада. Зеленые тени дворов-закоулков, бетонные пятачки стоянок для немногочисленных машин да обветшалая серость. Но вместе с тем было что-то непомерно уютное, трепетное, под этими низкими седыми крышами и разросшимися сиреневыми кустами.

Будто раздражительной суете и вечно подкарауливающей за порогом спешке просто не хватало здесь места. Среди всех этих детских горок и качелей рядом с желтой песочницей. Среди почти одинаково серых, похожих на тоскливые старческие глаза, квадратных задернутых окон и открытых балкончиков с развешенным на просушку мокрым бельем.

Тим притормозил на углу, возле поворота дороги, словно не решаясь сунуться в узкие, непривычные, незнакомые и не понятные ему дворы. Обернулся, не заглушая мотора.

– Тебя здесь подождать, или как? – бесстрастно поинтересовался он, кажется, со скрываемым нетерпением, и это решило все само за себя.

– Нет, – отрезала Кристина. – Я к другу. Надолго.

Решив, что на этом отчет о планах ее действий окончен, девушка быстро выскользнула из машины и не оборачиваясь двинулась в сторону знакомого дома, чувствуя, как с каждым шагом внутри пробуждается и овладевает сознанием волнительная, давящая, тяжелая одним своим присутствием болезненная тревога.

Рядом, почти сразу за домами был широкий бульвар и чуть в стороне – парк с березовой аллеей, куда летом частенько приезжали детские аттракционы и передвижные кафе, но внутри уединенных дворов по-прежнему царила сонная послеобеденная тишина. И этот покой, непрочный, зыбкий, призрачный, казался потому еще более дорогим и притягивающим, чем собранная по всем уголкам света тишина.

Кристина оглянулась.

Знакомые еще с детства обветшалые тенистые закоулки хранили воспоминания. О том, как часто приходили сюда с мамой, об их играх с Артемом – он был сыном маминой подруги да и сам тогда еще не раздражал своей навязчивой привязанностью и не обращался с Кристиной как с хрустальной дорогой вазой.

С ним можно было подурачиться, подраться подушками от дивана, вдоволь поноситься по двору и придумать очередную, понятную лишь им одним, игру, которые Кристина помнила до сих пор и очень – даже слишком порой – любила. Впрочем, как и все в этом месте.

Но сейчас шла к знакомому дому словно на казнь.

В этом Городе горящих торфяников

Каждый сам за себя, не взирая на обстоятельства,

В одиночной квартире-камере храня молчание,

Рассовывает душу по пыльным, дырявым ящикам.

С бульвара доносился голос.

Приятный и мелодичный, словно струящийся серебристой тонкой рекой, он звенел и переливался, то покорно затихая под волны нестройного эха, то поддаваясь неожиданному порыву, опадал и поднимался снова, ведомый одним только ему известным веянием. Одним своим вдохновением.

И это был голос не странника или искателя, это был голос самой души. Того человека, кто чувствовал себя, в отличие от многих остальных, не множителем мира, только малой частью, но умел видеть, слышать и ощущать гораздо большее, чем можно было представить.

В этом Городе горящих торфяников

Раз за разом гоняешься за пустынным преданием,

Как за сказкой, нелепой, устаревшей, жалостной,

Излитой пером бесталанных писателей.

Это Город горящих торфяников,

Приглушенный роптанием, всегда одинокий,

Он не хочет быть жалким, несчастным, маленьким,

Правда выбор судьбы не за ним.

Да и только...

Словам вторил еле слышный гитарный перебор, ветер подхватывал робкое, трепетное дрожание струн, и откуда-то со стороны, словно продравшись сквозь густоту пространства и времени, повеяло вдруг далеким, таинственным, непознанным, но внезапно ставшим на мгновение таким отчетливо ясным, живым, знакомым...

И снова повеяла-подхватила его песня, снова вплелся в сознание чужой, но такой близкий и понимающий голос, снова понятные, простые в обычной жизни слова сложились во что-то большее, чем просто звук:

В этом Городе горящих торфяников

Каждый день, словно стая голодных зверей

Разрывает на части бессонные ночи слабых,

Уставших от жизни несчастливых людей.

В этом Городе горящих торфяников,

На остывших бульварах, в умах безрассудных

Пустота начинает зализывать раны.

Все пришедшие мысли – в нее.

В ниоткуда...

Светлое видение поднялось из душного, дрожащего предгрозового марева, оттеняя и обесцвечивая желто-седое небо и в мгновение словно меняя его, освобождая от лишней высоты.

Тихий несуществующий город – весь словно составленный из опрокинутых на бок спичечных коробков-домиков. С ветвящимися улочками и отглаженными солеными ветрами пастельными стенами из хрупкого песчаника, с мостовыми и круглыми, похожими на глаза, чердачными пыльными окнам под самой крышей. С изломами поржавевших змей водопроводных труб и темными гулкими подъездами.

Город дрогнул, подхваченный воздухом, и застыл, набираясь ветром, становясь все более объемным и действительным.

Снова откуда-то повеяло морской солью и пропеченными солнцем выброшенными на берег кудрявыми водорослями, и снова повторил-пропел невидимый мелодичный голос:

Вот он, Город горящих торфяников,

Приглушенный роптанием, всегда одинокий.

Он не хочет быть жалким, несчастным, маленьким,

Только выбор судьбы не за ним.

За тобою.

Ветер стих, и голос словно надломился на миг, а потом и вовсе замер, затерявшись между частыми зубьями домов, но отдаленное эхо еще играло уходящими словами: «За тобой... за тобой...»

Кристина ждала какого-то слова, какой-то подсказки, совета, намека, но таинственный певец улетел вместе с ветром уже слишком далеко, а она так и стояла под узким козырьком подъезда, и так же взволнованно ворковали и суетились сверху серые голуби, и вмиг потяжелевший ветер надувал под ноги рыжий песок с соседней детской площадки. Так и не дождавшись никакого вразумительного ответа, девушка шагнула внутрь.

После непривычной яркой улицы, где из-за обилия наступающих со всех концов теней, солнце словно подсвечивало все предметы изнутри, предоставив небо серости, тесный подъезд казался непривычно мрачным и темным. Узкая полоска света из помутневшего от отсутствия протирания окна мутными разводами падал под ноги, тщетно пытаясь противостоять окружающему мраку.

Резко пахло кошками, отсыревшими газетами и пережаренным луком. Из-за смутно проявляющихся на площадке дверей квартир слышались чьи-то голоса и разговоры, где-то громко бубнил телевизор, его звук перемежался с надсаженными криками и шумом музыки на втором этаже.

По мере того, как глаза постепенно привыкали к теперешнему освещению, темнота начинала отступать. Кристаллизовалась и оседала на кожу влажными холодными капельками, Поднимаясь вверх по отполированными многими шагами ступенькам лестницы, Кристина чувствовала, как она следует вместе с ней, словно стеснительным ребенок, осторожно придерживая за рукав.

Эта темнота не была агрессивной, девушка много раз сталкивалась с ней в этом подъезде еще с самого детства, каждый раз под наиграно сердитый голос и всплески рук тети Тони: «Опять, паразиты, лампочку выкрутили!». А темнота радостно улыбалась из дальнего угла, за квадратной батареей, заваленной рекламными проспектами, и маленькая Кристина в тот момент понимала ее, потому что ей тоже больше нравилась эта уютная, мягкая полудрема.

Знакомые, обкатанные по краю ступеньки.

Знакомая, обитая вишневым дерматином дверь с вертикальным рядком круглых заклепок в середине. Чуть криво висящий коробок с кнопкой – звонок.

Пальцы несмело потянулись к зелено-синей всегда западающей клавише... и замерли там, все не решаясь коснуться ее и услышать за тонкими перегородками стен знакомую мелодию, как перекат тихих нот: «Та-та-та... Та...»

«Зачем ты пошел за мной в тот вечер?..»

Девушка вздрогнула, почти на интуиции чувствуя слабую вибрацию воздуха за спиной.

– Кристина?..

Удивленный голос за спиной эхом отскочил от двери, прокатившись по шумной лестнице, вздрогнул и просочился в соседние квартиры, туда, где кашляло, надрываясь, пенсионного возраста радио.

Девушка резко обернулась, почти отскочив от потертой двери, а рука, все еще по инерции тянущаяся к звонку, уперлась парню в грудь.

– Тема... – шепотом выдохнула она, судорожно сжавшись под его вопросительным улыбающимся взглядом, еще не веря ни в его существование, ни в свое собственное. Кинулась к нему, обняв за плечи и уткнувшись носом в такую родную сейчас поношенную спортивную куртку, вдохнула его запах, чувствуя, что вот-вот расплачется от счастья у друга на плече.

– Я переживала, что с тобой что-то случилось!.. Что ты... – и почти испуганно, но с затаенной в глубине души трепетной надеждой. – Ты помнишь, что случилось той ночью?..

– Ага?.. – сдавленно то ли согласился, то ли переспросил он, все еще продолжая в неверующем изумлении таращиться куда-то в стену позади девушки, так и не решаясь обнять ее в ответ. – Кристин, отпусти меня, пожалуйста, ты мне ребра сломаешь...

Худой, как и прежде. Взлохмаченные волосы, заострившийся, кажется, еще больше, тощий нос с едва заметной горбинкой, карие глаза блестят от осколков падающего на площадку сквозь квадратное окошко света.

На левой руке плотная белая повязка.

– Прости, Тем, я... Я... Это – тогда все?...

Он снова кивнул, на этот раз молча и слегка озадаченно, словно старательно припоминая что-то. Неловко, по привычке, потянулся почесать в затылке, но отчего-то передумал.

– Ободрался, когда упал. Я почти ничего не помню про тот вечер. Кажется, ничего... Кто-то ведь напал на тебя, да? Кто-то хотел обидеть?

Взгляд Артема сделался сосредоточенно-твердым, приобретая непривычные очертания, но все равно сквозила через него какая-то беспечная, свойственная ему всегда, наивность и беззаботность, хоть и смешанная нелепо с нотами вежливого беспокойства. – С тобой ведь все в порядке, правда?...

Улыбка парня сияла, несмотря на натянутый тон, так и говоря: «Вот ты, здесь, пришла ко мне, хотя никогда бы не сделала подобного прежде. И сейчас с тобой все нормально. И молчи. Будь здесь, со мной!»

– Да... – нехотя отозвалась Кристина, потупляя взгляд. Волна радости, нахлынувшая на нее при встрече с парнем внезапно спала, оставляя на своем месте лишь неумолимое желание поскорее укрыться от его внимания. – Все в порядке... – и докончила лишь мысленно: «Ты даже не представляешь, насколько».

В холодном воздухе подъезда густело напряжение, и Артем, дернув уголком губ в подобии улыбки как всегда первым попытался развеять ее.

И как всегда безуспешно.

– Ты это... прости меня. Что... – он искал на языке нужное слово, и взгляд смущенно бродил из стороны в сторону, словно боясь задержаться на самой Кристине. – ...недосмотрел.

– Ладно, я тогда пойду. Рада была увидеться и... хорошо, что с тобой все хорошо, - девушка попыталась выдавить хоть какую-то эмоцию в ответ, но получалось неожиданно неестественно и натянуто, и голос вновь и вновь срывался на привычно-удобное, почти равнодушное с виду спокойствие.

А в голове сгорала и билась другая мысль: «Ты тоже, тоже ничего не знаешь... Ни-че-го...»

– Кристин! – настойчивый оклик нагнал ее уже на несколько ступенек ниже лестничной площадки, заставив на мгновение обернуться. Артем качнулся на пятках, разворачиваясь в ее сторону. И улыбнулся задорно и открыто, отчего Кристине – странное дело – тоже захотелось улыбнуться в ответ.

– Я хочу тебя проводить!..

* * *

В пустом салоне автомобиля было темно и как-то по-особенному, непривычно тихо. Словно умолкли, отдалились на миг и растворились в подступающем дожде все знакомые уличные звуки, крики дворовой ребятни на цветастой площадке с качелями и игровым городком, шум и отголоски оборвавшейся песни с недалекого бульвара.

Даже молодая компания у соседнего подъезда как-то мимолетно исчезла, будто растворилась в дымке зеленой плакучей листвы, оставив его в полном, беспросветном одиночестве.

Тим почувствовал, как внутри все напрягается и застывает в холодном, обжигающем напряжении, как все мысли, эмоции, чувства расслаиваются и становятся безликими, серыми, мутными и исчезают, оставляя на своем месте лишь пустоту.

Давящий тяжелый вакуум. Будто весь мир съежился, сжался вокруг него, норовя в любой момент схлопнуться в несуществующую мизерную точку и поглотить его и всех окружающих. Как странно, подумал он при этой мысли, он еще думает об окружающих, ему еще может быть кого-то жалко. Еще остались какие-то чувства. Какая-то вера.

Мимо прошел мужчина, наспех застегивая молнию на куртке. Ветер трепал ворот и подол, игриво раздувая его, лохматил черные с проседью волосы, но его игра лишь добавляла лицу мужчины лишней серьезности.

Тим проводил их вдвоем равнодушным взглядом и вдруг осознал наконец, что вокруг действительно потемнело, и в пропахнувшем мятой и лавандовыми духами Алисы салоне стало прохладно и зябко. Машинально потянувшись к торчавшему в замке зажигания брелоку ключей, он вдруг замер, потому что тяжело открылась и громко хлопнула за вышедшими из подъезда дверь.

Приметная даже издали, фигурка Кристины вздрогнула и оглядела, машинальным движением смахивая с лица растрепавшиеся ветром волосы, ряд припаркованных возле подъезда машин. Во взгляде мелькнула секундная тревога, когда взгляд не нашел его, но почти тут же взволнованность исчезла, вероятно, подавленная воспоминаниями об их последнем разговоре.

Опустив руку, она вопросительно обернулась назад, и только теперь Тим обратил внимание на ее спутника. Не ниже его самого, но щуплый, тощий, в растянутых серых штанах и незастегнутой куртке-спортивке. Торчащие во все стороны, лохматые, словно рваные пряди волос неопределенного оттенка между светлым и русым, неуверенные ломаные движения и потупленный взгляд.

Но вот он, будто пересилив себя, сделал шаг вперед, ближе к Кристине, и, сквозь отражавшуюся в лобовом стекле светлую тень от спадающей ветки березы, Тим ясно увидел, как девушка, улыбнувшись, подала ему руку, и они не ушли, словно стремительно и легко растворились вдали, пока не скрылись за углом стоящего

торцом к дороге дома.

Внутри опять что-то дрогнуло, горячо и тягуче, отдаваясь болезненной жгучей нотой, и он удивился и испугался этому одновременно. Чувствуя, как накаляют обнаженные нервы, доходя до той точки, где настолько сильны жар и холод, что уже невозможно отличить одно от другого, Тим быстро, боясь передумать, повернул в гнезде ключ зажигания.

Послышался знакомый тихий сначала щелчок, потом короткое покашливание старого двигателя. Автомобиль мигнул фарами и старательно заурчал, налаживая давно знакомы Тиму умиротворяющий ритм.

Выезжая со двора на оживленную дорогу, мимо старых Расчесок и детских садов в глубине тенистых, шумящих листвой тихих двориков, он привычным движением откинул солнечный козырек, одновременно выуживая что-то из застрявшего в подстаканнике твердого чехла.

С потрепанной обрезанной фотографии на него опять смотрела она, его Алиса, но в этот раз он попытался не встречаться с ней взглядами, торопливо напяливая солнечные очки, уже больше по сложившейся когда-то давно привычке, чем по необходимости. И в этот момент горько порадовался сам себе: ему так хотелось спрятать от нее за темными стеклами раскрасневшиеся, влажно блестящие глаза.