Глава 3

     Синяки на моем лице уже почти прошли. Правда, еще немного побаливало левое плечо, но это было уже не столь существенно. Зато теперь на многих стенах и заборах появились надписи «Иван-царевич — чемпион», причем встретить эти размашистые граффити можно было не только в многочисленных слободках, поглощаемых разрастающейся престольной, но и в довольно зажиточных районах купеческих теремов. А недавно я видел такую надпись на боярском заборе. Я сделался героем, меня узнавали на улицах, и при каждом выходе в город меня сопровождала компания мальчишек. Они висли на мне гроздьями, постоянно требуя показать бицепс и еще раз рассказать про бой. Взрослые мужики теперь не просто кланялись при встрече, а смотрели с нескрываемым уважением, а кое-кто и с завистью. Молодые купчихи стреляли глазками и перешептывались. Сами же купцы и прочие, кто позажиточней и познатней, зазывали в трактиры на угощение. Приходилось отказывать, ведь у меня режим. Кто-то дарил подарки, кто-то наоборот, просил подарить что-нибудь на память. Все старались обнять или хотя бы пожать руку. А еще говорили, что наши столичные певцы-баяны уже сочинили в мою честь какую-то песнь, в которой высоким слогом описывался поединок с Авдеем, уже получивший статус эпохального. Это, конечно, было лестно, потому как ничего подобного о моих братьях никто еще не написал, а у меня уже появился шанс оставить свой след в народной памяти. Но сам я этой песни не слышал и ничего о ней сказать не могу. У меня вообще с искусством отношения довольно натянутые.
     Была в этом и ложка дегтя. Егорыч, как всегда, был прям и безжалостен:
     — Ты, Иван-царевич, больно высоко нос-то не задирай. Мирская слава она скоротечна, а толпа переменчива. Сегодня на руках носят, а завтра в нужник головой окунут.
     — Прописные истины, Егорыч.
     — Прописные они или нет, да только на юную твою голову такая слава вдруг свалилась, что приходится тебе их повторять. Мускулы у тебя крепкие, а вот дух твой за ними в крепости не поспевает. Дисциплина хромает.
     — Я над этим работаю.
     — Хорошо, что работаешь. Я вот что у тебя спросить хотел. Жизнь — она как волны морские: то гребень, то яма. Нынче ты почетом и славой окружен со всех сторон, но пройдет время и слава эта поблекнет. Случись другое какое важное событие и народ уже о нем будет песни слагать, про тебя позабудет. Что делать-то тогда будешь?
     — Егорыч, ты же сам говоришь, чтоб я не бежал впереди телеги.
     — Говорю потому, что люб ты мне. На тебя смотрю, себя в молодости вижу. И не хочу, чтоб звезда твоя закатилась раньше, чем взошла. Знаешь, сколько молодых бойцов, почуяв первое поветрие славы, решили на лаврах почить, да на том и закончились?
     — Знаю, ты же сам и рассказывал.
     — А знаешь, что каждому, кто хоть малого успеха добился, люди завидовать будут? Всегда будут те, кто судьбой своей недоволен, кто меньшего достиг, а хочет большего, и считает, что судьба несправедливо с ними обошлась. А большего достичь они не в силах, потому что если бы могли, то достигли бы. Вот и стараются тех, кому завидуют, грязью мазнуть, чтоб на их фоне выглядеть значительней.
     — Ну и пусть, мне-то какое дело?
     — А такое, что не все твоим победам радуются, Иван-царевич. Те, что попроще родом, гордятся тобой, говорят новый богатырь в царстве нашем растет. А те, кто сословием повыше да родом подревней, уже не так к тебе благоволят. Знаешь, какое прозвище ты у них носишь?
     — Какое?
     — Иванушка-дурачок. Не могут они понять твою тягу к кулачному бою, славу твою принять не могут. Борис-царевич, говорят, умом в батюшку пошел, Аркадий еще туда-сюда, а Иванушке мужицкие кулаки совсем разум отшибли. Так-то.
     — А ты откуда знаешь? Ты же вроде с ними за столом не бываешь.
     — Верно говоришь, простой я человек, и ходу за столы боярские не имею. Да ведь не сами же бояре себе эти столы накрывают. У каждого боярина погляди, сколько челяди, а я со многими из их людей дружбу вожу. Бояре сойдутся вместе, выпьют, захмелеют, и давай кости друг другу перемывать, а дворня слушает, уши навострив, треп боярский. Ты когда-нибудь видел, чтоб вся челядь своим боярином довольна была? Вот и чешут языками про своих господ-то, а я слушаю, да на ус мотаю.
     — Не пойму к чему ты клонишь, Егорыч? Думаешь, если я кулачный бой брошу и на престол сяду, меня перестанут дурачком величать? Ты же сам говоришь, что всегда недовольные будут.
     — Нет, Иван-царевич, не понял ты меня. Не отговариваю я тебя от боя кулачного. Талант у тебя к этому делу и не мне на пути его становиться. Я о том речь веду, что ты можешь великим бойцом стать, можно сказать былинным, легендарным. А для этого одного таланта мало, надобно еще много труда приложить, и труда тут даже побольше надобно, чем таланта. Задачу же свою я вижу в том, чтобы помочь тебе уберечься на пути этом от соблазнов. А наипервейший соблазн заключается в том, чтобы славу больше труда любить. Сейчас победа твоя на слуху у всех, но так не всегда будет. Вон, батюшка твой, царь вдовый, снова жениться надумал. Уже и невесту присмотрел, и даже дату свадьбы назначил. Неужели ты думаешь, что для царства нашего победа твоя кулачная важнее будет? Неужели о женитьбе царской будут меньше говорить, чем о том, как ты Авдея наземь положил?
     Я опешил. Новость о батюшкиной женитьбе была для меня полной неожиданностью. Конечно, разговоры о том, что негоже царю вечно во вдовцах ходить велись настолько давно, что я даже затрудняюсь сказать, когда они начались. Матушку свою я почти не помнил, кроме нескольких смутных младенческих воспоминаний, но обрывки фраз о том, что батюшке нужно снова жениться, прочно сидели даже среди картин самого раннего моего детства. Но я привык к тому, что всегда это были только разговоры. Новость же о том, что уже и дата свадьбы известна, прозвучала для меня как гром среди ясного неба. Видимо, с режимом и тренировками я все же переусердствовал.
     Я быстро попрощался с Егорычем и поспешил во дворец. Нужно было узнать подробности из первых рук.
     Дворец встречал меня эклектикой, в которой дерево постепенно уступало камню. Новые технологии вызывающе теснили традиции, последние отчаянно сопротивлялись, но чего-то действенного противопоставить не могли. Масштабная реконструкция, начатая после вступления царя-батюшки на престол, и призванная подчеркнуть те решительные реформы, которые намеревался произвести молодой монарх, на какое-то время заглохла из-за нехватки в казне средств. Долгое время она напоминала о себе лишь грудами привезенного для строительства белого камня, да замечательным парадным крыльцом, сложенным из этого самого камня, с отходящими от него в обе стороны крытыми галереями, выглядящими, впрочем, весьма достойно. Когда же казной начал управлять Аркадий-царевич, строительство возобновилось с новым энтузиазмом, и на сегодняшний день его интенсивности можно было только позавидовать. В дворцовом комплексе уже почти не осталось деревянных построек. Даже двор был вымощен гранитной брусчаткой. Все это выглядело великолепно и гармонично, хотя сказочным я бы это не назвал. Справедливости ради отмечу, что собственные палаты братец возводил не менее споро, а по слухам, в темпах даже обгонял родительское гнездо (о дворце Бориса-царевича я вообще молчу). Однако, справедливо полагая, что ему лишние конфликты с отцом и старшим братом ни к чему, слегка притормозил стройку. И хотя снаружи палаты Аркадия-царевича выглядели не такими завершенными, отделочные работы внутри них были уже закончены. Я-то уж знаю, сам видел.
     Я надеялся, что мне удастся беспрепятственно попасть к батюшке, однако моим надеждам сбыться было не суждено. На крыльце я столкнулся с братом Аркадием, который в сопровождении пышной и многочисленной свиты, вступал во дворец.
     — Иванушка! Здравствуй, любезный мой братец! — По обычаю мы троекратно облобызались, и, приобняв меня за плечи, Аркадий по многочисленным ступеням, стал увлекать меня вверх, ко входу в палаты.  Не скажу, что такое фамильярное обращение доставляло удовольствие, но деваться было некуда, приходилось терпеть. Все-таки он мой брат. — Поздравляю тебя с победой! Ты уж прости, что раньше не смог тебе лично засвидетельствовать, сам понимаешь, дел невпроворот на службе государевой, деньги — они счет любят, но поверь, что за успехами твоими я неусыпно слежу и радуюсь каждому.
     — Верю.
     — Тут вот какой момент важен: нужно, чтобы успехи твои не в ущерб кошельку были. Ты же тратишься на подготовку, на помощников, на инвентарь, форму. Здоровье, в конце концов. Это же все ты из своего содержания делаешь, так?
     — Из своего.
     — А содержание царевичей из казны ведется. Награда за победу какая? Знаю, ты кубок золотой получил. А знаешь ли ты, что кубок этот также государственной казной предоставлен был?
     — Я этим как-то не интересовался.
     — А поинтересоваться следовало бы. Ты же царевич все-таки, а не какой-то там мельников сын. Тут государственный подход нужен. Получается, что и твое содержание, из которого ты на подготовку тратишься, и награда, которую за победу получаешь, все из казны оплачивается. Казна двойной расход несет, а прибыли никакой ни тебе, ни ей.
     — Я не ради денег бьюсь.
     — Понимаю, слава дороже. Да только разве одно другому мешать должно? Разве нельзя сделать так, чтоб и славу ты мог добывать, и выгоду с этого иметь? Ну, или хотя бы расходы покрывать. Забава эта народная, так пусть народ за нее и платит. Сколько зрителей на твоем поединке присутствовало?
     — Не знаю. Много.
     — Предположим, тысяч десять. А что, если каждый из них заплатит за просмотр хотя бы десять копеек? Это тысяча рублей получается. Вот тебе уже и расходы покрыты. А если сделать так, чтобы те, кто ближе стоит, платили больше за то, что им лучше видно? Скажем, пусть места в первом ряду стоят рубль, следующие десять рядов по полтине, средина по двадцать копеек, ну и галерка, как и прежде, по гривеннику. Это сколько же в сумме получится?
     — Считать надо.
     — То-то и оно, что считать надо. То считать надо, да се, да третье, да десятое. Вот и выходит, что жизнь наша из сплошных подсчетов состоит. Каждый свою выгоду блюдет, свой интерес во всяком деле ищет. А мне, кроме своего интереса, еще надо государственный интерес блюсти, потому, как казна не только расходоваться должна, но и пополняться. А расходы нам предстоят нешуточные.
     — Ты свадьбу батюшкину имеешь в виду?
     — А что же еще? Батюшка возгорелся провести ее со сказочным размахом. Только подарков невесте закуплено на… в общем, изрядная сумма выходит. А еще родственники. И еще все правители сопредельных государств вместе со знатью. Кстати, о знати. На твоем поединке бояре были?
     — Не обратил внимания, может и были.
     — А что если с бояр за просмотр кулачного боя не по рублю брать, а, скажем по пять? И разрешить им ставки делать на результат. А с выигрыша взимать налог.
Поглощенный новой идеей, Аркадий по привычке стал прикусывать соболий воротник роскошного плаща. Я понял, что большего от него добиться будет невозможно потому, что сейчас перед его мысленным взором проносились столбики цифр и раскрывались перспективы доходов от кулачных боев. Да и назидания его мне уже порядком надоели. Оставив брата грезить о невиданных поступлениях в казну, я направился в тронный зал, оказавшийся пустым. Оглядевшись, заметил приоткрытую дверь в думную палату. Вошел.
     За огромным дубовым столом, обложившись бумагой и перьями, сидел Борис-царевич, сосредоточенно глядя на исчерканный листок с какой-то схемой.
     — Здравствуй, Борис. — Я присел на скамью напротив брата.
     — Здравствуй, Ваня.
     Борис хоть и смотрел на меня, но было ясно, что мысли его где-то далеко в дебрях дипломатических джунглей, и что для разговора со мной он хоть и вышел на полянку, но покидать эти заросли все же не собирался. Я решил идти напрямую.
     — Где батюшка?
     — Батюшка? А зачем тебе батюшка понадобился? Если просьба какая, ты для начала мне ее изложи, может царя-батюшку и тревожить понапрасну не стоит, может, эту просьбу твою мы и сами решить сможем, не доводя, так сказать, до высших инстанций.
     — Хочу с ним о свадьбе поговорить.
     — Ты жениться надумал? Дело, Вань, это конечно хорошее, можно сказать, нужное и даже необходимое. Молодец, что надумал, поддерживаю тебя всячески и радуюсь с тобой. Только вот какой нюанс возникает. Старший твой брат — я, то есть — семьей еще не обзавелся, средний тоже пока холост, а ты в семье младший, и уже жениться хочешь. Я не против, конечно, женись себе на здоровье, да только сначала подумай, как это будет выглядеть со стороны, так сказать, общественного мнения. Не получится ли так, что это твое решение приведет к разного рода превратным толкованиям, вроде того, что младший царевич Иван потерял уважение не только к старшим братьям-царевичам, но и к батюшке своему царю, а царь наш, государь-самодержец, обуздать его не в силах, контроль над своими детьми потерял. Сам знать должен, от потери контроля в семье недалеко и до потери власти над державой. В головы боярские да дворянские легко может войти мысль, что хватка у государя нашего ослабела, значит и власть его тоже. А там, где воля слабеет, там вольница крепчает. Тут и до смуты рукой подать. А отсутствие контроля изнутри есть ослабление позиций и на внешнеполитической арене. А это, в свою очередь, грозит нам интервенцией и войной, тут только дай повод. Один опрометчивый поступок в личной жизни может иметь далеко идущие политические последствия. Женитьба — это хорошо, но нам с тобой, Вань, в первую очередь о державе думать нужно. Потому не только как брат, но и как царевич, как наследник престола и будущий царь, прошу тебя: не торопись, подожди немного.
     — Я не о своей свадьбе хочу с батюшкой поговорить, а о его.
     — Это, братец, дело политическое. Тут не любительский взгляд нужен, а профессиональный потому, что событие такого масштаба не может быть делом исключительно внутренним. Вот, к примеру, список гостей. — Борис ткнул пальцем в исчерканный листок. — Пригласить их на торжество — это только верхушка дерева. Их нужно еще и разместить, с учетом индивидуальных особенностей и политической ситуации. К примеру, у одной королевы, имени которой я называть не буду, ибо оно и так общеизвестно, есть кошка, которую она с рук не спускает и повсюду носит с собой. А недавно одному не менее известному эмиру поднесли в дар комнатную собачонку, и теперь этот властелин, известный своим крутым нравом, от своей животины пребывает в нескончаемом восторге, и куда бы ни направлялся, тоже всегда берет ее с собой. Это, безусловно, лишь прихоти царствующих особ, но нам ведь от этого не легче. Оба они — и королева, и эмир — на батюшкину свадьбу приглашены, и так их разместить надобно, чтобы их звери случайно не могли встретиться, потому что результаты такой встречи предсказать попросту невозможно. Из животного конфликта может запросто международный конфликт возникнуть. Все это нужно предусмотреть, составив план размещения гостей, который не только бы соответствовал официальному рангу каждого приглашенного, учитывал бы его политический вес, но и помог бы избежать конфузов, а тем более скандалов, соблюдая наши государственные интересы, и, по возможности, укрепив наше влияние.
     — Так где батюшка?
     — А зачем тебе батюшка?
     Чувствуя, как во мне начинает закипать гнев, я по мудрому совету брата решил как можно скорее избежать внутрисемейного конфликта, который в перспективе мог привести, по его словам, к конфликту международному. Ну, или к чему там еще.
     — Борис, просто скажи, где я могу найти отца.
     — Ты меня в неловкое положение ставишь, Ваня. Подготовка к предстоящей свадьбе весьма многохлопотное дело, поэтому я в порядке личной инициативы предложил батюшке часть забот об этом торжестве переложить на меня, чтобы он мог сосредоточиться на более важных и деликатных делах. А дел у царя в государстве мало не бывает. Поищи его в библиотеке.
     Памятуя слова Егорыча о дисциплине, дверью хлопать я не стал, хотя искушение было сильным.
     В библиотеке батюшки не оказалось, как не оказалось его и в обоих приемных, большой и малой, и в банкетном зале, и в оружейной палате, и в охотничьей комнате и много еще где. Я уже начал сомневаться в успехе своего предприятия и подумывать, не бросить ли мне это дело и просто дождаться официальной информации, когда внезапно увидел одного из младших постельничих, стремительно бегущего в направлении царских покоев с отрезом ткани под мышкой. Не без труда перехватив его за воротник, я узнал, что царь-батюшка изволит принимать в своей опочивальне портного, принесшего ему для примерки свадебный кафтан. Стоило мне разжать пальцы, как постельничий мгновенно исчез, и я уже не спеша направился в царские покои.
     В опочивальне царил кавардак. Всюду, где только было возможно, были развешаны, сложены, брошены как попало отрезы дорогой материи, выкройки, какие-то заготовки, и даже почти готовые кафтаны всевозможных расцветок и фасонов. Мелькая как в калейдоскопе, между всем этим великолепием постоянно двигалось примерно с дюжину портных, которые что-то поправляли, перекладывали, расправляли и совершали множество иных, непонятных мне действий. Может портных было больше, а может и меньше, сосчитать их я так и не смог ввиду их совершенно беспорядочных, на мой взгляд, перемещений. Возле высокого, в пол, трельяжа я, наконец, заметил своего батюшку. Одет он был в расшитый золотом полукафтан с зарукавьями, украшенными жемчугом и камнями, на плечи был наброшен корзно с собольим мехом, на голове шапка с собольей же оторочкой. При этом на ногах у него были кальсоны, заправленные в новенькие сафьяновые сапоги, украшенные не хуже полукафтана. Он придирчиво осматривал свое отражение в зеркале, поворачиваясь то одним боком, то другим. Вокруг него, словно мухи вокруг подтаявшего сахара, вились несколько портных. Несмотря на общий хаос, было ясно, что именно здесь находится центр мистерии под названьем «примерка царского свадебного платья».
     Я кашлянул, привлекая внимание. Это мало помогло, поэтому не дождавшись отцовского позволения, я приблизился и по обычаю, опустившись на одно колено, поцеловал его руку:
     — Царь-батюшка!
     — Иванушка, сынок! Поднимайся скорее, не до церемоний сейчас. Видишь, какой ералаш развели с этим кафтаном. То, говорят, он меня старит, то слишком молодит, то по цвету к бороде не подходит, то к глазам. То, говорят, длинен, то короток. У меня уже глаза болят от этой пестроты, а они все никак не угомонятся, все никак ткань подобрать не могут.
     — Батюшка…
     — А вот этот вот, предводитель их, Ёсиф Семенович, больше всех старается, бестия. Говорят, лучшего портного в нашем царстве не сыскать. Может оно и так, да только я в их модах не разбираюсь. Но понимаю, женитьба — дело нешуточное, нельзя престиж государев под гору пускать, потому и терплю эту их канитель. Ёсиф Семенович, терплю али нет?
     Ёсиф Семенович держал во рту несколько шпилек, поэтому лишь часто закивал в ответ, не прекращая манипуляций с кафтаном.
     — Кивает, соглашается. А я вот возьму и перестану терпеть. А заодно прикажу всей вашей артели головы отрубить, чтоб не морочили своего царя. И тогда кивать будешь, Ёсиф Семенович?
     Серия кивков повторилась. Я решил попытаться еще раз:
     — Батюшка, разреши…
     — Главное, скоро три недели как с этим кафтаном бьюсь. Свадьба на носу, понимаешь, а они толком мне платье собрать не могут. Спорят друг с другом, а я со всеми ними сразу. Господь Бог вон, за шесть дней мир создал, а они за три недели костюм осилить не могут. Не можете, Ёсиф Семенович?
     — Так вы посмотрите на этот мир, — продребезжал портной, не вынимая шпилек изо рта. — И посмотрите на этот прекрасный костюм.
     — Я тебе поговорю, егоза! Надоел ты мне. Бракосочетание через неделю, сговор печатью моей царской скреплен. Невеста моя — Василиса Прекрасная — уже в пути, к столице приближается с обозом. Не сегодня завтра тут будет. Потому слушай, Ёсиф Семенович, мою волю царскую: на завершение дел твоих швейных даю тебе и всем помощникам твоим сутки сроку. Коли по истечении суток я останусь без парадных портков, как есть, прикажу всех вас на голову укоротить. Укропное семя!
     Не стану описывать всплеск активности, который вызвало батюшкино заявление, но по сравнению с ним, прежняя суета напоминала пузырек воздуха, поднимающийся в густом сиропе. Мои глаза настолько устали от этой карусели, что я почел за лучшее покинуть батюшкину опочивальню без формального разрешения удалиться. Уверен, мое отсутствие там никто даже не заметил. Только в затемненной прохладе коридоров дворца я смог, наконец, вздохнуть свободно. Эта недолгая экскурсия в царские палаты была настолько утомительной, что ее можно было смело ставить на один уровень с кулачным поединком средней интенсивности. В конце концов, нужную информацию я все-таки получил.
     Покидая дворец, я внезапно обнаружил одну вещь, поднявшую мне настроение и сгладившую чувство неуместности, которое я неизменно испытывал, находясь среди родственников. Справа от входных дверей, не бросаясь в глаза, красовалась свеженацарапанная надпись «Иван-царевич — чемпион».